Светло-каштановые локоны Леони тяжелыми волнами спадали на плечи, а одна прядь упала на грудь, прикрывая сосок. От воспоминании, как губы Моргана ласкали этот сосок, Леони залилась краской смущения. Почти инстинктивно она коснулась своей маленькой груди, ощущая теплоту и атласную нежность кожи, удивляясь сладкому страху при мысли, что Морган опять может захотеть овладеть ею. К своему удивлению, Леони обнаружила, что когда думает о нем и о том, чем они занимались в лесу, тело ее захлестывает горячая волна желания, а соски твердеют.
Внезапно она резко повернулась на пятках и торопливо натянула нижнюю рубашку, а затем и сиреневое платье, которое было на ней в вечер неудачной помолвки Моргана и Мелинды Маршалл. Ограниченные возможности гардероба Леони становились очевидными даже для нее самой.
Ее никогда не заботила малочисленность самых необходимых вещей, когда дело касалось одежды. Но сегодня, собираясь обедать вместе с Морганом, ей вдруг страстно захотелось, чтобы у нее было что-то новое. Ее будничные изрядно поношенные платья явно не годились. По причинам, которые ей самой не были до конца понятны, она старалась не одевать платье из розового атласа, в котором выходила замуж. Оно томилось во всей своей сверкающей роскоши в глубине ее скромного гардероба.
Обычно Мерси пыталась помочь ей одеться. Леони забавляло, что после долгих лет, в течение которых она все делала для себя сама, включая и довольно тяжелую грязную работу, в ее распоряжении появились слуги, единственная задача которых состояла в том, чтобы их хозяйка была аккуратно одета и красиво причесана. Оценив размеры имеющегося в ее распоряжении гардероба, Леони решила, что ни к чему Мерси болтаться по комнате и делать вид, будто она выбирает Леони наряд на вечер. Поэтому, когда появилась Мерси, Леони самостоятельно укладывала последний локон своей прически.
Мерси недовольно оглядела сиреневое платье, но решила отложить разговор о замене его розовым атласным до другого раза. Вместо этого она решила обидеться на то, что Леони оделась без ее участия, и начала ворчать на некоторых молодых леди, которые не слушают мудрых советов их преданных слуг. Леони скорчила ей гримасу, чмокнула в щеку и выскочила из комнаты.
Время обеда еще не наступило, и, чувствуя себя немного неприкаянной, Леони вышла на веранду. Она равнодушно оглядела густую свежескошенную траву и аккуратно подстриженные кусты возле малого Бонжура, неожиданно вспомнив неухоженные и не слишком плодородные, но столь горячо любимые земли поместья Сант-Андре. Леони ужасно тосковала по своему разрушающемуся родному дому.
Усадьба Сант-Андре была ее оплотом в борьбе с окружающим миром, превнося в довольно трудную жизнь Леони необходимые мир и покой. Многое она бы отдала за то, чтобы сегодня оказаться дома, ощутить реальность происшедшего с ней, вспомнить, кем она была, и почему поездка в Натчез была для нее так необходима.
Она не должна любить этого человека! Не должна позволять семейству Слейдов прельстить ее роскошью и комфортом! Леони чувствовала, что с каждым днем она все сильнее втягивается в здешнюю жизнь. Это пугало ее почти так же, как и мысль о любви к Моргану Слейду.
В сгустившихся сумерках перед мысленным взором Леони беспорядочно возникали то образы усадьбы Сант-Андре, то Моргана, то Джастина. Самым позорным для себя Леони считала забвение, даже на минуту, причин, заставивших ее приехать в Натчез.
Усадьба Сант-Андре была ее родным домом и наследством Джастина! Именно Сант-Андре, а не этот красивый кукольный домик! Ее приданое позволит им восстановить дом и сделать его столь же, а может быть, и более красивым, чем Бонжур.
И все-таки, как она может так легко порвать с человеком, который стал так много значить в ее жизни? Следовало подумать и о Джастине, который все больше привязывался к Моргану, и о все возрастающем влиянии на мальчика человека, которого он считал своим отцом. Леони мучилась от самоуничтожения, но не могла обмануть сына.
Как поступить? — мучительно думала Леони. То, что о Джастине могли говорить как о незаконнорожденном, ранило ее сердце. Она заботилась не о себе, а о нем. Это ему предстояло жить среди людей, готовых шептаться и злословить, обсуждая его происхождение. Леони не могла и не хотела этого допустить!
Возможно, с болью думала Леони, она слишком уж ослабила оборону против обольстительного очарования Моргана Слейда. Ее полностью обезоружила легкость, с которой Морган признал ее сына в то утро, когда они бросались подушками. Именно тогда, впервые с их встречи в Нью-Орлеане, она ощутила к нему что-то иное, кроме неприязни и недоверия.
Последующие после того утра дни еще больше обезоружили Леони. Она видела, что Морган проявляет кажущуюся столь естественной симпатию к ее сыну. Слуги были полностью им очарованы, и даже Иветта робко призналась, что Леони очень повезло с мужем. Ей нравились легкие озорные огоньки, пляшущие в его небесно-голубых глазах, смех, раздающийся во время игр с Джастином, естественная доброта и вежливость, с которой он обращался к окружающим.
