Но она не могла уйти, не сделав того, что должна, не поговорив с тем, кто сам так много для нее сделал. Шербера приблизилась к Номариаму, молча глядящему на нее своими серебристыми лунными глазами, взяла его за руку обеими руками и уткнулась лицом в его теплую шею, набираясь смелости для просьбы.
— Я прошу и у тебя милости, мой господин, — сказала она тихо, сжимая его неподвижно лежащие в ее руке пальцы и почти не дыша. — Я прошу тебя позволить мне сделать то, что я хочу, я прошу тебя позволить мне принять свою судьбу, какой бы она ни была. Позволить мне выбрать ее хоть раз, если на то есть воля Инифри.
От него пахло пустыней и сухой травой, магией и смертельным ядом, и неожиданно этот запах ее успокоил, вернул ей силу духа и решимость.
— Если я запрещу тебе, Шербера-трава, ты все равно сделаешь это? — спросил он то, что должен был спросить. — Все равно поступишь по-своему?
— Нет, — сказала она твердо и замолчала.
Шербера знала, что отдает себя в его руки, дает обещание, которое никогда не хотела бы дать, позволяет ему решить ее судьбу — и одновременно показывает этим свое доверие, пусть не безоговорочное, но робкое первое доверие женщины, заглянувшей в сердце своего господина и увидевшей там человека, которому можно доверять. И от того, что скажет Номариам в ответ, зависело гораздо больше, чем казалось на первый взгляд.
Не маг и его акрай. Женщина и мужчина.
— Ты совсем как моя Миннаиль, — сказал он наконец тихо, кладя руку ей на голову и еле заметно вздыхая. — На все воля Инифри, Шербера, я не стану тебе запрещать. Я подберу тебе подходящий афатр из тех, что остались без хозяев. Передам через мальчишек днем. Я знаю, где тебя можно будет найти.
Она все-таки в нем не ошиблась.
Шербера поцеловала руку, которую держала, и с легким сердцем побежала к Фиру, который ее ждал. Обернулась, чтобы подарить благодарный взгляд фрейле, внимательно слушавшему их с Номариамом разговор, и вдруг замерла, заметив в его темных глазах что-то странное.
Словно он сожалел о том, что еще не успел связаться с ней. Как будто ему было неприятно оставаться в стороне от остальных, уже так крепко сплетенных с Шерберой нитями Инифри.
— Вечером ты должна будешь прийти ко мне, Чербер, — сказал он ровно, и она кивнула, зная, что время пришло. — Мы остаемся здесь еще на день. С Прэйиром ты свяжешься последним.
Шербере следовало бы быть довольной. Она получила милость, которую желала, ее будут обучать сражаться, она сможет научиться держать меч. Она знала, что война скоро закончится, и знала, что ее настойчивая просьба могла показаться кому-то капризом… Но ведь Тэррик знал, что Шербера не капризничает. Избалованные вниманием акраяр, жены и подруги могли позволить себе прихоти, но не она, не та, единственным смыслом существования которой так долго было выживание.
Она надеялась, что Тэррик понял это. Фир, Олдин и Номариам поняли, пусть даже последний и считал эту затею обреченной на провал с самого начала. Ей следовало бы быть довольной, да… Но она не могла не думать о словах, которые ей сказал Прэйир, ей и всем ее господам.
«Будь проклят тот день, когда я дал эту клятву». Слова жгли ее раскаленным железом, и когда они с Фиром вернулись в дом, смыли с себя кровь и улеглись на шухир, чтобы отдохнуть после боя, сон долго не шел к ней.
А когда Шербера заснула, стало только хуже.
Ей приснились горы, которые они покинули. Ей приснилось, что все ее тело стало тяжелым, как будто его наполнили водой или песком: большим, раздутым, неподъемным. Ей снилось, что она лежит на горячей пустынной земле, и что лагерь собран и повозки отъезжают одна за другой, и все ее спутники подходят к ней и качают головой, вытирая слезы. Фир, Прэйир, Номариам, Тэррик и Олдин.
— Мы оставим тебя здесь, Шербера, ты не сможешь идти с нами, — говорили ей они. — Мы оставим тебя и уйдем.
— Поднимите меня, и я пойду, — просила она во сне, тоже заливаясь слезами, — я могу идти, я пойду с вами, не оставляйте меня.
— Нет, нет, Шербера-трава, ты должна остаться здесь, — говорил Номариам ласково, закрывая рукой ее глаза. — Ты — последняя акрай, которая осталась в нашем войске, ты умрешь — и война закончится. Мы хотим, чтобы война кончилась. Тебе пришла пора умирать.
— Пусть закончится война, Шербера, — говорил ей, плача Олдин, и остальные повторяли:
— Пусть, пусть закончится война.
…Шербера открыла глаза, глядя в светлый день перед собой, и в них не было слез. Этот сон послала ей Инифри, она это знала. Мать мертвых хотела дать своей живой дочери знак, напомнить ей о том, что все благое дается не просто так, и за милости богини нужно платить. Но она помнила. Она ведь и так никогда об этом не забывала.
— Тебе лучше еще поспать. — Она не пошевелилась и никак себя не выдала, но Фир почувствовал. Или его зверь? Шербера не знала.
— Плохой сон, — сказала она честно.
