И скрылась в ванной. Там, судя по звукам, тоже не от скуки торчала – что-то то ли стирала, то ли полоскала.
Я молча доел, что наложили.
Глянул на сына. Взял на руки. Пользуясь случаем, позволил себе поплыть: прижал к груди, вдохнул запах. За ребрами тут же затроило. Тоска, которую скопил, вышла из обоймы и дала разрывной дробью по самым чувствительным местам.
А мелкий ко всему… Ощупав пальчиками мою щетину, вдруг четко вмазал:
– Папа.
Как уезжать теперь?
Второй раз куда тяжелее, чем первый. Я уже знаю, как будет выкручивать без них.
Поставил Севу на пол. Хотел увидеть, как ходит. А он не ходил. Он летал. Только поймал пол ступнями, ударил по газам. Засмотревшись на эту торпеду, я не понял, как он ворвался к Милке в ванную.
– Э, боец, – окликнул.
Присвистнул.
И на автомате следом вошел.
Глава 73. Словно в тебе мое сердце
В ванной тещи не сразу сориентировался. Из-за навешанного вдоль и поперек белья помещение почудилось бесконечным, как плац.
«Добрыня» исчез под мокрыми простынями. Только голос остался.
– Ма-ма-ма-ма… – звучало откуда-то снизу.
За грудиной сжалось и глухо треснуло.
А дальше – больше. От избытка долгое время недоступных эмоций весь организм в разнос пошел.
– Что, сыночек? Ты здесь? Здесь?
Сева лупил ладонями по простыням и с энтузиазмом повторял:
– Ма-ма-ма… Ма!
Сука, лучше бы у меня ПТСР выстрелил. Но вместо него, едва в фокус влезла максимально домашняя и, блядь, как бы там ни было, но нестерпимо родная и одуряюще чувственная Милка, под ребрами развернуло щекочущим тонусом.
И хер бы с ним, если бы эти ощущения были связаны с чистой похотью. С ней я бы справился. Но смысл был не в примитивном инстинкте загнать в СВОЮ член. Смысл был в безысходной, сверлящей изнутри ломке по женщине, которая являлась для меня домом, миром, самой жизнью.
Растрепанные мокрые волосы. Подернутые напряжением глаза. Приоткрытые губы. Стекающие по лицу и шее редкие капли воды, в которой полоскала. Колышущаяся под футболкой грудь. И показавшееся в съехавшей горловине молочное плечо. То самое плечо, в которое я не раз вгрызался, когда гасил себя.
Никакая воля не срабатывала. Против СВОЕЙ я безоружен.
И эта дрожь – от затылка до ступней. И этот раж. И этот угар от нее. Все это невозможно было скрыть, хоть я и сохранял неподвижность.
А когда, не устояв, двинул ближе, вальнуло еще мощнее. Настолько, что тело тут же отдало жар наружу. От Милки тоже несло волнением, и этот зарождающийся шторм был для меня самым, мать вашу, страшным испытанием.
