Вылеты задержали. Застряли в горном лагере на неопределенный срок. Самое хреновое – связь напрочь легла. Глушили, ясное дело, прицельно. Не новость. И ни хрена не попишешь.
Проверял гребаный телефон раз триста. Хоть бы эсэмэска прорвалась! Хуй там. Ни строчки.
Обратился к старшему по операции. Прямо. Не до бюрократии.
– Товарищ полковник, мне срочно домой надо, – отрапортовал после стандартного расшаркивания. – Выделите транспорт. Я ждать не могу.
Трегубов не сразу оторвал взгляд от карты.
– С хера ли? – буркнул устало.
– Жена рожает. Были сложности. Перед тем как пропала связь, экстренно готовили к операции.
Главный вскинул голову. По глазам было видно – смягчился.
Но тон не сбавил.
– Ты мне сопли тут не разматывай. Там ты точно ничем не поможешь.
Я посмотрел на него, как на мудака. Не сдержав злого выдоха через ноздри.
Грудь сковало. В зажатых кулаках скрипнули пальцы.
– Мне бы связаться, – метнул я и, сжав челюсти, снова сфокусировался на стене над головой полковника.
Периферийно видел, как он щелкнул зажигалкой и прикурил.
– Все подразделение ждет эвакуации и выхода на связь, – вдолбил то, что я и так знал.
– Но рожает только моя жена.
Трегубов сдвинул брови. Выдохнул дым. Потер пальцами переносицу.
– Разрешите выйти самому, товарищ полковник?
– Каким, мать твою, образом? На горном козле? Или, может, на ишаке?
Я двинул челюстями.
И отчеканил:
– Пешком. Спущусь вниз. Выйду на дорогу. Поймаю попутку и доеду до ближайшего населенного пункта.
Трегубов хмыкнул.
– Ты, блядь, соображаешь, что несешь? – голос так резво рванул вверх, что стоящий на столе стакан зазвенел. – В горах растяжки! Мины! Погода портится! Ты со своим «самому» домой либо в цинковом гробу поедешь, либо через неделю, провалявшись напоследок в яме! – закончив горланить, тяжело выдохнул. – Ну нет у меня транспорта, Чернов! Ты русский язык понимаешь?! Или забывать стал?
– Понимаю, товарищ полковник, – отбил я.
Пауза.
– Первый борт на рассвете, – пробубнил Трегубов в итоге. – Будешь в нем.
Я коротко кивнул.
– Спасибо, товарищ полковник.
Развернулся и ушел.
Время потянулось, как снятый с гнойной раны бинт. Медленно, сука. С мерзким холодком по коже.
Я не сторонник загоняться, но в этот раз башку клинило капитально. То и дело возвращался в тот момент, когда оборвался звонок.
Что там могло случиться?
Выкурил все сигареты. Легкие саднило. Доходило до кашля.
Ждать – самое паршивое. Особенно, когда нет, мать вашу, элементарного понимания.
Живы?
Мышцы косило судорогами, стоило только задаться этим вопросом. И с каждой новой попыткой острота не притуплялась. Напротив, вмещала в себя все больше хренового надлома.
Выбрался на улицу. Накинул капюшон. Увязая в ебаном снежно-глиняном дерьме, двинулся к точке, где обычно куковал, глядя на сползающую с гор слякоть.
Сел на валун. Водрузил предплечья на колени. Бесцельно зачиркал спичками – одна вспыхнула, но тут же сдохла, вторая сломалась, третья даже не загорелась.
Зябко. Но это могло быть и не от холода.
Грудь высоко вздымалась. Сердце в нагрузку шло. Глухо. Туго. На убой. Нервы тросами напряглись. Дерни хоть одну – сорвет чеку.
Живы? Все, что я, блядь, хотел знать.
– Сигарета есть? – спросил проходившего мимо бойца.
Тот молча кивнул и сунул мне в ладонь помятую пачку с остатками роскоши в количестве двух штук. Достал одну, кое-как прикурил. В горле сходу заскребло, будто наждаком прошлись. Затянулся глубже и задержал дым, пока не зажгло слизистые.
Планомерно выдохнул.
Ветер выдрал дым из легких, будто куском мяса взял. И загнал за воротник мокрые лапти снега.
Где-то вдалеке хлопнуло – может, склад догорал, а может, зверь на мину напоролся. Нутро среагировало рефлекторно – сжалось, как перед атакой. Секунда. Две. С горячей судорогой отпустило.
Снова затянулся, глядя в пустоту.
Смолил быстро, не чувствуя ни вкуса, ни тепла. Только едкую горечь на языке и тяжесть в груди.
Прищурился, глянул в мутное небо. Сизые тучи напоминали мои прокуренные легкие.
Выдохнул сквозь зубы.
На кой-то хер вспомнил то, что всегда топил поглубже.
Вытащил, блядь.