Сердце под прицелом полностью

Она не дергалась. Когда остановились, застыла, будто минами обложил. Взгляда не поднимала. Мозолила по нашивке, словно только таким путем могла убедиться, что перед ней действительно я.

– Ты вызова на беседу боишься? – выдал ровно. Она сглотнула, и на этом все. – Ничего не будет. Я взял всю ответственность на себя.

Грудь у нее поднималась быстро, но дыхание каким-то чудом оставалось тихим. Куда загоняла волнение – загадка, которую я, глядя сверху вниз, пытался просчитать.

– Ильина?

Поймав пальцами края рукавов, сжала кулаки. Качнулась, вытягиваясь, словно я ее в строй вернул.

Странная, пиздец.

В груди что-то сдавило. Остаточный эффект.

Размыкая контакт, перевел взгляд в сторону.

– Никто тебя не тронет, – еще раз повторил.

Она резко вдохнула. Зашевелив губами, не сразу говорить начала. Но в какой-то момент все же выдала:

– Что… Что значит «взял всю ответственность на себя»?

– Значит, что для тебя вопрос закрыт.

– Подполковник… Отец наказал тебя?.. Как?

– Не сдохну.

Заметив, что она порывается поднять взгляд, задержал дыхание. Но тревога оказалась ложной. Так и не посмотрела.

Резко развернулся и зашагал прочь.

Не анализировал. Выжег из мыслей и не возвращался, пока отец не сообщил радостную весть. Да и потом – по факту, не углубляясь.

Только во время родов накрыло.

Грудь ходила, будто отжал три сотни от пола. Перестроился, стабилизируя. Рывком выпрямился. Пока одевался, в голове гудело. Но покидал ванную уже на других оборотах.

Выверенно. Слаженно.

Пройдя по коридору, без заминок вошел в спальню.

– Что с температурой?

Люда встрепенулась. Краснея, прошила взглядом.

Сердце толкнулось в ребра, но не застучало. Сжалось, как тварь. Дало заднюю. Вовнутрь съебалось, разверзая вокруг себя такую воронку, что засквозило.

Секунду не дышал. Не шевелился.

– Тридцать шесть и девять, – прошелестела вымученно. – Но это немного. Мама говорит, что от долгого крика такое тоже может быть.

– То есть?.. И что делать?

Повисла пауза. Ни я, ни она не понимали, как ее разбавить. «Добрыня» разбил.Крутанулся на руках у Библиотеки, с дребезгом завел голосину.

– Я уже не знаю, что делать… – протянула, как никогда расстроенно. – Он кричит и кричит…

Я тоже не знал.

– Кормила?

– Да…

– Может, ему жарко, если тебе показалось, что горячий?

Шагнул ближе. Без слов забрал мелкого. Положил на пеленальный столик. Оперативно раздел, оставив в распашонке и подгузнике. Провел ладонью по животу. Он задрыгал ногами, замахал руками и свернул ор.

– Вот и весь диагноз, – заключил я.

Библиотека улыбнулась. Вроде как. С трудом сфокусировался на ее лице. В голове зашумело.

– Ой… Посидишь с ним? – обратилась на радостях. – А то у меня мясо разморожено… Готовить надо. Да и стирку загрузить не помешало бы.

– Давай, – выдохнул всухую.

Она тут же убежала.

Понял, что быть прижатым ладонью к пеленальному столику сыну не нравится, когда он начал кряхтеть и выкатывать губы.

Поднял. Сел в руки уже как влитой.

– Ну и что ты хочешь, «Добрыня»? – буркнул глухо.

Ответа, естественно, не последовало. Вместо него мелкий выдал громкий вздох.

– Без вопросов, ты молодчага, – усмехнулся я. – Нервы матери вымотал. Теперь давай в строй, – скомандовал, вытягивая ногу. – Запевай, – пристроил борзого на плечо вместо автомата. Он ткнулся слюнявыми губами мне в шею и по-солдатски замер. Я пошел – четко, как на плацу. В такт выдавал то, что знал лучше всего: – Славны были наши деды, закаленные в боях. – Шаг. – И парил орел победы на полтавских на полях. – Шаг. Сын выдохнул и вдруг затянул в такт. Не словами, конечно. Какими-то протяжными звуками.Будто загудел. Я подобного еще не слышал. Но не остановился. – Били турка, били шведа под знаменами Петра! – Шаг. – Раздавался гром победы, и кричали мы: «Ура!». – Шаг. – Ура! – Шаг. – Ура!

Шаг.