Город утопал в опадающей листве. Когда-то они крепко держались за могучие кроны. «Нам не страшен ветер», должно быть, думали они. Но стоило быстроногому порождению воды и тепла всего лишь прикоснуться к ним своей прохладой, как они тут же отрывались от веток и устремлялись к земле. Наступала осень, время философствующего вдохновения и… уличного искусства. Каждый квартал наполнился музыкой.
Это Стамбул – город, о котором слагают стихи и которому посвящают романы.
Прохаживаясь по историческому центру, я заметила рояль возле открытого кафе.
«Сейчас самое время», – подумала я и села за него.
Я еще не прикоснулась к клавишам, а в голове у меня уже звучала та самая мелодия. Она торопилась наружу, чтобы увидеть, наконец, этот волнительный мир.
Пальцы дрожали, соскальзывали в сторону, а потом возвращались обратно к клавишам.
Это было невероятно.
Я действительно играла ту самую мелодию из своего сна.
Она звучала… Я уверена, ее слушали все: и люди, тут же обступившие меня со всех сторон, и каменные стены, нависающие над тротуарами, и даже тысячелетняя мостовая, казавшаяся до сих пор совершенно безразличной ко всему на свете. Пестро одетые туристы снимали меня на телефон, но я не обращала на это никакого внимания, хотя еще вчера не знала бы куда себя деть от растерянности. Я чувствовала себя в волшебном саду в окружении моря цветов.
Вдруг откуда-то из толпы донесся голос. Руки мои онемели.
«Вайн дегнех кхерсташ ю алу,
Вайн ирсан дайина доь,
Ларйойла хьо везчу Дала,
Бусулба сан Нохчийчоь!»
Она пела, точно попадая в ритм, будто мы являлись одним целым. От этого пения весь мой внутренний мир преобразился. Сердце забилось в бешеном ритме, легкая грусть, плавно переходящая в светлую печаль, медленно разливалась по всему телу. Душа моя неудержимо тянулась к этому мягкому голосу, а незнакомые слова доставали до самого сердца.
Это была молодая девушка. Просто стояла рядом с роялем и пела на неизвестном мне языке…
Я не понимала этот язык, но не чувствовала его чужим, с удивлением находя в его гортанных звуках что-то родное, пусть и забытое давно.
Продолжая играть, я смотрела на нее и, кажется, понимала, о чем она поет. Ее голос то смеялся, то плакал, а стройное тело певицы то гордо выпрямлялось, то печально раскачивалось.
Я закончила играть.
Девушка легким кивком поблагодарила публику, бурно выражавшую свое восхищение, и поспешила прочь.
Я пошла за ней.
– Простите, пожалуйста, я хотела бы спросить у вас…
Она не слышала меня.
Я догнала ее и мягко положила руку на плечо.
– Я хотела спросить. Простите, что пошла за вами.
Она посмотрела на меня с удивлением.
– Нохчи яц хьо? Суна туркойн мотт ца хаьа…
Я не понимала ее, а она, по всей видимости, меня.
– What language did you sing? (На каком языке ты пела?),– спросила я по-английски.
– And ,now I understand. In Chechen. Now I’m in a hurry, see you later. (A, теперь понимаю. На чеченском. Я спешу, если захотите, увидимся позже.)
– На чеченском? – удивилась я. – Как такое возможно? Откуда я тогда знаю эту мелодию?
Девушка ушла, видимо, она и впрямь очень спешила. А мне столько всего хотелось у нее узнать…
Наступал вечер, солнце садилось, острые капли осеннего дождя больно били по лицу, в такт мыслям, что били по голове.
Дверь нашего дома была открыта. Папа обнял меня, прижал мою голову к груди. Все сидели за столом. О фруктах никто даже не заикнулся, видимо, чтобы не огорчать меня. Я-то со всеми этими впечатлениями и не вспомнила о них.
– Что с тобой? Ты себя плохо чувствуешь? – мама нежно прикоснулась рукой к моему лбу.
– Вроде температуры нет… У тебя что-то болит? Может из-за дождя, ты простудилась?!
– У нас были родственники чеченцы? – спросила я.
Папа с мамой переглянулись. Лица их вмиг побледнели, будто им сообщили весть о моей гибели.
– Почему ты спрашиваешь, дорогая? С тобой кто-то говорил об этом?
– Никто ничего мне не говорил, просто ответьте, пожалуйста, на мой вопрос.
Севен и Айше молча поднялись из-за стола и ушли в свои комнаты.
Папа с мамой то смотрели на меня, то в каком-то смущении отводили глаза. Не сказав мне ни слова, они удалились на кухню и долго о чем-то там говорили.
Я решила дождаться их прямо здесь, не поднимаясь к себе.
Вскоре появилась мама.
– Знаешь, Фатьма… – дрожащим голосом проговорила она и тут же запнулась.
Сделав глубокий вдох, она попыталась снова заговорить, но вдруг закатила глаза, как-то неестественно дернулась, колени ее мелко задрожали и стали сгибаться. Падая на пол, она попыталась ухватиться за меня, будто прося о помощи…
