Я ускоряю шаг, почти переходя на бег, легкие начинают гореть, но так я не чувствую холода. Заглохшие проржавевшие машины разбросаны по улицам. Металл полностью зарос растительностью. Иногда можно найти мотоциклы и отыскать мопед в гаражах или подвалах. Но от них мало толку.
«Верхние» отправляют за стену сухие пайки, иногда овощи или фрукты. Каждую субботу привозят целые коробки и раздают по талонам. Никаких горючих жидкостей. Это слишком опасно.
Можно только представлять, каким был город до техногенной катастрофы. Я не знаю, в каком районе мы живем. Указатели полностью сгнили. За столько лет всё слишком изменилось, и карты, которые я нашла в старых книгах, теперь служат украшением стен в моем доме.
В детстве Самара любила играть в игру: «а если бы», суть проста. Она выбирала страну, тыкая в него своим пальчиком и говорила: « Если бы я жила в Калифорнии» и я начинала сочинять целую историю о нашей жизни в штате, расположенном на берегу Тихого океана.
Жаль, что теперь она считает себя чересчур взрослой для таких игр.
Я двигаюсь быстро, свет отключат ровно в три ночи, у меня всего два часа в запасе. Бар работает только до четырех, но у меня есть еще одно дело. Я стараюсь держаться в тени. Крысы разбегаются прочь, услышав мои шаги. Ободранные тощие кошки шипят на меня, и выгибают лысые спины, их глаза горят зеленым хищным блеском.
Я иду к небольшому домику, и стучу в окно. Свет сразу загорается, и наружу выглядывает беззубое лицо старухи.
- Опять ты, - недовольно говорит она, увидев меня, - У нее жар?
- Нет.
- Тогда зачем пришла?
- За микстурой от кашля, - я не двигаюсь с места
Старушка внимательно смотрит на меня.
- Ладно, заходи.
Я жду, пока она откроет мне дверь и прохожу на веранду. Мне приходится пригнуться. С потолка свисают веники, травы сушатся здесь же, на газете. На полках стоят пыльные пузырьки. Все это напоминает мне о матери, и внутри все сжимается.
- А где тот, что я давала тебе в прошлый раз?
- Разбился, - мне не хочется признаваться, что я была так глупа, что не спрятала его в тайник.
Старушка сердито причмокивает губами.
- Ты же знаешь, сколько уходит времени, чтобы собрать необходимое.
- Знаю, я хорошо заплачу.
- Заплатит она, чтобы сказал твой отец? – старушка берет с полки завернутый в бумагу флакон.
- Его здесь нет, - грубо замечаю я и тут же об этом жалею.
- У твоей мамы был талант врачевателя, - она говорит мне об этом постоянно, я киваю, и протягиваю ей плитку шоколада.
- Хватит?
- Хватит, - ее побледневшие от возраста глаза радостно вспыхивают, – Бери. - всовывает мне пузырек и я осторожно убираю его в карман, - Теперь иди.
На улице становится прохладнее, и я ежусь от холода. Смотрю на пятиэтажный дом, спрятанный между двумя высотными зданиями, раньше здесь размещался исторический музей, но его полностью разграбили. Неподалёку руины церкви.
Совершенные хотят, чтобы мы чтили только законы «Золотой крови».
Я помню, как мы всей семьей ходили на службу, прячась от стражников. Ранним утром мама наряжала меня в нарядное платье и вплетала в волосы ленты. Папа снимал шахтерскую робу и надевал костюм. Мама шутила, что он похож на аристократа, если бы у того были серебристые волосы и белая кожа. Но самой красивой была мама. В длинном платье цвета сочной травы, она напоминала мне сказочное существо.
В церкви проповедник открывал потрепанную библию и цитировал Ветхий завет. В воздухе витал запах ладана и меня охватывал покой. Я теребила нательный крестик, повторяя тихие слова молитвы. Но все изменилось, когда кто-то доложил о верующих и стражники разгромили последнюю уцелевшую церковь.
Священнослужителя казнили и оставили гнить на улице, запрещая его хоронить. Родителям пришлось сжечь псалтирь и наши деревянные крестики прямо в кастрюле, в которой мама варила травы.
Больше никто не вспоминал о боге.
Я шагаю в сторону обшарпанной двери, помеченной красной краской. Со временем она почти стерлась, но я знаю, что означает этот знак. В этом доме все были изменены ядовитым газом. Я захожу в подъезд, в нос сразу ударяет запах сырости и разложения. Я спешу на четвертый этаж, перепрыгивая через две ступени. На площадке горит одинокая лампочка. Ветер задувает сквозь разбитые окна и она раскачивается, как голова кобры.
Я стучу в металлическую дверь. Два удара. Всегда только два. Пароли становятся невербальным общением между измененными. Это спасает от чужаков и облавы стражников.
Дверь медленно приоткрывается.
- Чего тебе? – хмуро спрашивает Чулок.
Он очень высокий. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. У него сломанный нос, из-за этого кажется, что его лицо вечно недовольное. Серебристые немытые волосы топорщатся на голове, как вызревшие колосья пшеницы, начавшие подгнивать.
- Ищу работу, - нетерпеливо переминаюсь с ноги на ногу.