— У меня свои скелеты в шкафу, — уклоняюсь от прямого ответа.
Лилит выпрямляет плечи.
— Что если я скажу тебе, что секрет вашего долголетия не в «Золотой крови»?
Я хмурюсь. От дурного предчувствия сердце колотится о ноющие ребра, как безумное. Не хочу задавать вопрос, но он повисает в морозном воздухе:
— А в чем же?
— Вы используете наши органы, — отвечает Лилит, ее глаза сияют, я едва способен вынести их свет.
— Что? — мышцы скручивает.
— Для лечения, трансплантации или еще чего, — спокойно продолжает она, — Вы называете это разборкой.
— Ты врешь, — выдыхаю я.
В глазах Лилит вспыхивает боль, но может быть это просто игра света.
— Я была в «Ковчеге».
Кровь стучит в ушах. Меня охватывает ужас. Зло, незримо присутствующее между нами, вдруг обретает человеческую форму. Его нельзя списать на дьявола или чудовище, живущее под кроватью. Этот монстр реальный и крайне опасный.
И этот монстр — мой отец.
Лилит
Я облажалась. Сделала глупость. Не надо было рассказывать о «Ковчеге». Страх сковывает меня. Сердце бьется о ребра, как крылья испуганной птицы. Не знаю, сколько проходит времени — секунды или минуты. Кругом возвышаются сосновые деревья. Над головой виднеется рваное голубое небо. С порывами ветра пушистые ветви шуршат, будто костлявые кисти трутся друг о друга.
— Забудь, — я предпринимаю попытку подняться, но Макс хватает меня за руку и сильнее сжимает пальцы, чувствуя, что я хочу выдернуть свою ладонь.
— Объясни, — на его красивом лице проступают желваки. — Пожалуйста, — добавляет он.
Вокруг витают запах мяса, сосновых иголок и льда. Меня мутит. Я присаживаюсь обратно.
— В «Ковчеге» нас называют химерами…
— Химерами? — его глаза меняют цвет, превращаясь в темно-зеленые.
— Да.
Макс недовольно поджимает губы.
— Никогда о них не слышал.
Я разочарованно вздыхаю.
— Когда меня схватили, то в первую очередь проверили мой номер. Наверное, хотели удостовериться, что я здорова. В карантинных зонах мы сдавали кровь…
— Нет, — смотрит так, словно я сошла с ума, — Корпорация искала способ лечения, — его взгляд странно застывает на мне, словно он решает верить мне или нет.
— Разве я нуждаюсь в лечении?
— Ты поняла, что я имел в виду, — раздражается Макс.
— Генетический мониторинг или еще какие-нибудь сверхсовременные технологии позволили вам выявить, как можно… — ощущаю неприятное покалывание на шее, в том месте, где выжжены мои цифры, но заставляю себя продолжить, — Использовать наши органы.
— И что это, мать твою, значит? — взрывается он.
Я тяну правую руку к ножу, привязанному сбоку.
«Я никогда не вернусь в «Ковчег», я скорее умру, чем вернусь туда»…
— В приоритете здоровье небожителей, — напряженно слежу за выражением его лица, — И как оказалось, дешевле разобрать на части измененного, чем выращивать синтетические.
— Нет.
— Я была в «Ковчеге», — повторяю я, — Видела кровь, части наших тел…
Макс изменяется в лице, по мере понимания, он начинает бледнеть, сначала губы. Щёки. Лоб. Пока всё не сливается в единое грязно-серое полотно.
— Это просто безумие, — выдавливает из себя, — Перворожденные бы не допустили такого….
— Я не пытаюсь тебя обмануть, — я равнодушно пожимаю плечами, поднявшийся ветер проносит мимо бледно-серые облака, скрывающие на мгновение солнце и его тень ложится на наши лица, — Лучше подумай, по какой причине всё держится в тайне и кто стоит за компанией твоего отца.
Я смотрю на него безотрывно, почти не мигая.
— Призрак… — мне кажется, что Макс сейчас рухнет в обморок.
— Да.
Он погружается в оцепенение, сидит на месте, как греческая статуя, опустив голову вниз. Прямо передо мной аристократ одинокий, отчаявшийся и надломленный. Совсем не похожий на того, кого я должна ненавидеть и кого хотела убить. Я жду, стараюсь не шевелиться, словно мой позвоночник вдруг сковали металлические скобки. Макс выпрямляется, будто принимает какое-то решение.
— Сенатор не простит убийц своей единственной дочери, — говорит он, глядя в пустоту, — Шумиха вызовет недовольство всех правительственных фракций и перворожденным придется ответить перед судом.
— И как ты собираешься это доказать?
— Ты будешь свидетельствовать против моего отца, — заявляет Макс.
Из моего горла вырывается невеселый смех. Мне требуется вся моя храбрость, чтобы продолжить говорить всё тем же ровным спокойным голосом:
— Твой идеализм меня восхищает, правда, но никто не станет слушать измененных.
— Рядом с тобой буду стоять я, — горечь в его словах почти осязаема. — Им придется проверить «Ковчег», ведь я из правящего класса перворожденных.
Не уверена, испытываю ли я облегчение по этому поводу или ещё больший ужас.
Мы оба не в состоянии отвести глаз с блеска золотого перстня на его пальце.
