— Самара сама тебе всё расскажет, — подруга заходит за ширму, отгораживающую уголок кухни и возвращается с остатками супа и черного хлеба. Она пододвигает табуретку ко мне и ставит на него мой незамысловатый ужин.
— Ешь, — звучит в приказном порядке.
— Не хочу, — я отворачиваюсь, не смотря на то, как жадно реагирует на запах мой желудок. — Ей нужно хорошо питаться.
— Тебе тоже, — убеждает меня Гриф. — Иначе ты так долго не продержишься и Самару заберут в приют, — ее безжалостный тон режет меня по живому.
Я вздрагиваю и неохотно беру в руку ложку.
— Знаешь, не честно об этом мне постоянно напоминать, — с набитым ртом бурчу я, тыкая в нее ложкой. От вкуса еды у меня начинает опять кружиться голова. Кристаллики соли попадают на разбитые губы и я то и дело их облизываю.
— Иначе, ты так и будешь ходить голодной, — усмехается Гриф, и присаживается на пол.
Из мебели здесь диван, табурет и тумбочка, на которой стоит старенькая плазма. А еще стол полностью заваленный бумагами. Гриф проводит геометрический анализ подземных грунтов, а затем готовит подробную карту для проходчиков. Ее мозги работают, как надо и живя в Верхнем мире, она могла бы добиться высот.
— Что нового на работе? — я заставляю себя есть медленнее и отщипываю кусочек черствой корочки, она крошится на мелкие части, но я подбираю все до одной.
— Открыли новый штрек[1], - подруга смотрит на свои мозолистые руки, — Но показатели добычи полезных ископаемых падают.
— Думаешь, шахту закроют? — пугаюсь я.
— Если так, наша зона обречена.
Это правда. Не смотря на то, что условия работы в шахтах кошмарные, на большой глубине до сих пор нет вентиляции, и перекрытия подпираются хлипкими досками, желающих спускаться под землю не падает. Официальное трудоустройство увеличивает кредит, мизерная зарплата позволяет покупать еду, а не воровать.
Я работала проходчиком на урановых родниках. Мы спускались на лифте под землю и разъезжались по туннелям на вагонетках. Приходилось работать отбойным молотком и киркой. Я старалась не думать, что над головой тонны земли и в случае обвала, Самара останется сиротой.
Однажды, часть породы обрушилась, я отделалась переломом руки, но меня списали в утиль. Мне было четырнадцать. Прошло уже шесть лет, но на каждое мое обращение вернуться в шахту отвечают отказом.
Я вытираю чашку мякишем и засовываю его в рот.
— Самара может завтра переночевать у тебя? — прожевав, интересуюсь я.
— У меня ночная смена.
— Как не вовремя! — отодвигаю опустевшую тарелку.
Гриф молчит, взгляд ее светло-карих глаз заставляет меня сесть прямо.
— Что? — ощетиниваюсь я, — Осуждаешь меня?
Подруга никогда не одобряла моих вылазок под купол.
— Кто я такая, чтобы делать это? — Гриф заправляет за уху короткую серебристую прядь, — Я не хочу однажды увидеть твои цифры на столбе, — подруга отворачивается от меня и я не успеваю ничего сказать.
Гриф нажимает кнопку включения на потертом пульте.
Плазма, мигнув, начинает показывать рекламу. Всегда одно и тоже. Только по вечерам включают какой-нибудь сериал, снятый еще до катаклизма.
Мы молча наблюдаем за действием в телевизоре.
Высокая красивая женщина в белом костюме обращается прямо в камеру, кажется, она смотрит прямо на меня.
— «Ковчег» станет новым домом для каждого из вас, — вещает она, на заднем плане появляются небольшие домики, разбросанные среди живописного леса. Они похожи на игрушечные, — Вам нужно просто набраться терпения, скоро он будет полностью готов к заселению, и мы сможем очистить карантинные зоны.
Ее холодная улыбка с идеально ровными зубами напоминает мне оскал и я сомневаюсь, что они настоящие. Так же, как и ее слова. Картинка меняется и теперь нам показывали обстановку внутри.
Изнутри всё выглядит еще лучше. Я никогда не видела таких чистых простыней. Сверкающей ванной и уютной кухни. Только в фильмах и старых каталогах, сохранившихся до наших дней пожелтевшими страницами.
— Ты в это веришь? — Гриф не отрывает взгляда от экрана.
— Не особо, — я хочу казаться равнодушной, но уверена, на моем лице такое же глупое выражение.
Надежда.
Я ничего не могу с собой поделать, мне отчаянно хочется, чтобы это оказалось правдой.
— Это Рай? — Самара сонно тянет меня за рукав.
Я оборачиваюсь к ней, внутри меня разливается тепло.
— Хочу туда, — она показывает в сторону телевизора.
— Тебе еще рано, — я притягиваю ее к себе, — И не говори вслух это слово.
— Какое?
— Рай.
Аристократы объявили Церковь вне закона. Думаю, они просто боятся, что люди начнут думать о душе́. Боятся потерять власть и не желают делить ее с Богом. Потому повсеместно вводились меры наказания для тех, кого ловили с поличным. Самое страшное — хранить у себя Библию и говорить о божественном откровении.
— Да помню я, — ворчит Самара, окончательно проснувшись и освобождается из моих рук.
Не хочу себе признаваться, но я дико скучаю по тем временам, когда могла в любой момент ее обнять и никто меня не отталкивал.
— Хорошо, — улыбаюсь я.
