Цыганюк, крепко сжав рукоятки, повел станковым пулеметом из стороны в сторону. Резкий гулкий треск, пульсирующие огоньки выстрелов "максима" были восприняты взводом как команда открыть по врагу огонь. Тотчас звонко проговорил на правом фланге ручной пулемет "Дегтярева", пропели короткими прерывистыми очередями автоматы, неспешно застучали по всей линии винтовки. Немцы, будто того и ждали, ответили шквалом плотного ружейно-пулеметного огня. В небо взлетело сразу около дюжины ракет. Длинная дугообразная строчка трассирующих пуль протянулась к тому месту, где стоял "максим" и за ним Цыганюк со вторым номером и командир взвода Лавров.
Как только огонь немцев поутих, Лавров приказал перетащить станковый пулемет на запасную площадку, а ручной пулемет переместить на левый фланг. Просвистела и остро рванула, выбросив столбик земли у самого бруствера, немецкая мина. Еще одна светящаяся трасса пуль пронеслась к основной пулеметной площадке, и еще, дважды просвистев, разорвались неподалеку от нее немецкие мины.
Прижавшись к передней крутости окопа, Лавров глянул на часы. Минут через пятнадцать следовало повторить обстрел немцев, потом еще разок, и, если все будет нормально, можно сниматься.
Время тянулось медленно. Второй раз на огонь взвода немцы реагировали спокойнее; вражеский миномет молчал. Но вот появились первые признаки приближения рассвета - на фоне серого мглистого неба прочертился силуэт одиночной ели в логу, - и Лавров передал по цепи приказание отходить.
Перекинув за плечи раму станкового пулемета, Цыганюк шел напряженной порывистой походкой и тяжело дышал. Его давно не бритое лицо блестело от пота. Он отирал его ладонью, и тогда на лбу и на щеках появлялись грязные следы от его пальцев.
- Слава богу, кажется, выбрались из ада, - сказал он своему соседу, бойцу с ямкой на подбородке, по фамилии Косолапый. - Понимаешь, не чаял уж света белого увидеть...
- А ты что думаешь, теперь рай ждет нас? - с какой-то угрюмой отрешенностью и в то же время с жгучим укором спросил Косолапый.
- Рай не рай, а страха такого не будет. Когда немцы прошлым утром с танками двинулись на нас, и то не было так жутко, как в эту ночь. Тогда нас было сколько?.. Дрались почти на равных.
- Помирать сильно боишься, вот тебя и изводит страх, - внушительно заметил Горбунов, сутуловатый красноармеец с черной родинкой чуть пониже правого глаза.
- Тоже мне герой!.. Ты-то не боишься смерти? - сказал Цыганюк.
- Почему не боюсь? Я тоже хочу жить. Только от этой старушки, брат, все равно никуда не денешься!
- Будет каркать-то! - Цыганюк суеверно сплюнул в сторону. - Любишь ты болтать, Горбунов.
- Не болтать, а пофилософствовать малость действительно люблю.
- Неужель - философ?
- А что ж здесь такого. Родись я, скажем, лет на десять позже, я бы, может, после этой войны еще немного поучился и стал бы Гегелем в квадрате.
- Кем, кем?
- Гегелем. Был такой небольшого росточка худосочный человек, а мыслитель гигантский. Он, брат, все мог объяснить и не как-нибудь, а научно, диалектически. И войну считал даже закономерной, правда, немецко-прусскую, захватническую.
Горбунов поправил лямки вещмешка и, повернувшись лицом к Цыганюку, спросил:
- Вот, кстати, ты читал историю Древнего Рима?
- Нет.
- А историю Византии?
- Что-то не помню.
- Наверно, и историю Киевской Руси не читал! - сокрушенно произнес Горбунов.
- Пошел ты от меня к черту со своей историей! - разозлился Цыганюк.
- Ну, нет, это, брат, совсем плохо, - стоял на своем Горбунов. Получается, вроде ты и на свете не жил. Почитай, советую. И будет тебе казаться, что ты перешагнул через целые столетия. Тогда и собственная жизнь будет тобой по-особому восприниматься.
- Эка куда хватил! - хрипло рассмеялся кто-то из бойцов.
А Горбунов строгим тоном продолжал:
- Мир строго закономерен, говорил Гегель. Фейербах дополнил его: "Не только закономерен, но и материален". Вот и получается, что каждое явление в мире с точки зрения исторического процесса является определенной закономерностью.
- Ничего я из твоей философии не понял, - пробурчал Цыганюк. - И вообще, Горбунов, брешешь ты все, сочиняешь, непонятно для чего.
- Да ты, видать, и вправду даже историей никогда не интересовался, с удивлением сказал Горбунов.
- Нам не до истории. У батьки было пятнадцать десятин земли, так ее требовалось обрабатывать. А забрось землю - она и зачахнет, как дитя без присмотра. Это до тебя доходит?
- Уткнулся, значит, носом в землю... - сказал Горбунов.
- А ты, философ, поосторожнее насчет земли. Хлеб-то на чем растет, знаешь? - с сердцем отпарировал Цыганюк.
- Земля, конечно, землей, но без политики, без истории тоже нельзя. По законам философии материя вечна, но каждое отдельное явление имеет причину, начало и конец... Я к чему все это? Надо же представить себе, чем кончится эта заваруха? Когда? Что будет дальше? - Горбунов обернулся к Цыганюку лицом. - Вот Гитлер сейчас свирепствует, а надолго ли он завелся, а? Я тебя спрашиваю?..
- Да откуда же я знаю? - подавленный напором "философа" уже помягче ответил Цыганюк.