- Постарайтесь, Терентий Петрович. Вон ведь Прасковья и Агафья ушли в отряд, а я разве хуже их? Буду стирать белье, чинить одежду, готовить пищу.
- Хорошо, - сказал доктор. - Что-нибудь решим.
* * *
Над деревней опускались вечерние сумерки. В воздухе медленно кружились первые снежинки.
...Войдя в дом, капитан Мейзель снял фуражку, повесил шинель на гвоздь возле двери, где дулом вниз на соседнем гвозде висел автомат его денщика, и, потирая остывшие руки, бодро произнес:
- Фрау Аксинья, пожалуйста, чай...
Он отлично заучил эти слова и выговаривал их почти без акцента.
- Русский зима идет, - указал он на окно, за которым летели легкие звездочки снега.
- Это еще не зима, а первая зимняя ласточка, - обмахивая чистой тряпкой самовар на кухне, ответила Аксинья.
- Лас-точ-ка?.. Что есть это? - сказал капитан и, очевидно сообразив, что хозяйка не сможет перевезти на немецкий это слово, сказал о другом: Ест холодно, эс ист кальт. Пожалуйста, чай. - И он приложил ладони к сверкающей белизной горячей русской печке.
Аксинья поставила на стол давно уже вскипевший желтый пузатый самовар и сказала:
- Пожалуйста, пейте.
Капитан в знак благодарности кивнул, затем прищелкнул пальцами.
- Я имею хороший настроение. Ин Москау... в Москве будьет парад германских войск. Я еду в Москву. Сегодня мы делаем здесь маленький праздник.
Аксинья отрицательно покачала головой.
- Это не наше... Но, говорят, будет и на нашей улице праздник.
Капитан, очевидно, ничего не понял, потому что вновь утвердительно закивал:
- О, да!.. Ты ест прекрасный... как это?.. русский цветок не-за-буд-ка, ты ест сама любовь, фрау Аксинья!
И он со своей еле приметной усмешкой, которая так пугала Аксинью, посмотрел в ее глаза.
В дверь постучали.
- Райн! - крикнул капитан, отходя от печи.
В избу вошел денщик Мейзеля рыжий ефрейтор Густав и солдат с двумя свертками под мышкой. Щелкнув каблуками, ефрейтор что-то доложил своему начальнику, Мейзель взял сам из рук солдата свертки, положил на стол, потом, обернувшись, сказал ефрейтору что-то такое, отчего тот просиял всем своим красным веснушчатым лицом. "...фрай бис цвельф", - повторила Аксинья мысленно слова капитана, и когда денщик вместе с солдатом, посмеиваясь, вышли из избы, она догадалась, что Мейзель специально выпроводил ефрейтора из дома. Тревога ее росла.
Капитан, не теряя времени, принялся распаковывать свертки. Раскрыв один, он извлек оттуда две бутылки вина, консервы, сало-шпик.
- Фрау Аксинья, - воркующе произнес он, - пожалуйста... глас... как это?.. рьюмки...
Аксинья поставила на стол мелкую тарелку, фужер с ярким золотым ободком и на белом блюдце - зеленую чашку.
- Пожалуйста, - с еле приметной улыбкой сказал Мейзель, - еще один такой рьюмка... для фрау...
Вся эта затея Аксинье была не по нутру. Она недовольно сдвинула тонкие черные брови и с возрастающей тревогой в душе сказала:
- Господин Мейзель, я не пью вина, мне нельзя, у меня больное сердце.
Вероятно не желая вдаваться в объяснения, капитан вышел из-за стола и, снисходительно улыбаясь, направился на кухню. Он открыл там деревянный шкафчик, висевший на стене, взял оттуда еще один фужер, мелкую тарелку, две вилки и чайную чашку.
Через несколько минут стол был сервирован, бутылки откупорены. Капитан зажег лампу и зашторил окна.
- Я отчень прошу, фрау Аксинья, - торжественным тоном произнес капитан, - прошу... как это по-русски?.. оказать честь... да, да!.. оказать честь и пожалуйста садиться. Битте зер! Отчень пожалуйста!.. Германский офицер ест высокий культур... имеем... как это?.. пиетет к женщина. О, женщина! Германский воин высоко уважать красоту женщин, о, красота, любовь ест как прекрасно! Отчень прошу, фрау Аксинья, оказать честь садиться...
Он торжественно говорил что-то еще, и Аксинья присела к уголку стола.
- Данке шен! - учтиво поклонившись, сказал Мейзель и только после этого сел сам.
Аксинью тревожило и раздражало поведение офицера - обычно суховатого, неразговорчивого, - раздражали его большие, резко очерченные ноздри. "Что ж делать-то? Неужто он вздумал споить меня? Нет, дудки! Убийца, каратель проклятый! Еще талдычит про красоту..."
- Вы пейте и закусывайте, господин. Я минуту посижу, а потом мне нужно еще работать по хозяйству, - сказала Аксинья.
Капитан слегка нахмурился. Казалось, он вот-вот готов вспылить, накричать на хозяйку. Но через несколько секунд лицо его вновь смягчилось и на губах появилась чуть заметная улыбка. Молча он наполнил фужеры коричнево-золотистым вином из плоской бутылки и придвинул один из них к Аксинье, сказал как будто опечаленно:
- О, я понимаю, фрау Аксинья... Война ест война. Будем немного выпить, чтобы война... скоро конец!
Он поднял свой фужер и осушил его до половины. Аксинья отпила всего два глотка и поперхнулась, на глазах выступили слезы.
- Ха-ха-ха! - вдруг залился смехом Мейзель. - Это ест искусство... О, это надо уметь... уметь пить коньяк, это ест прекрасный французский коньяк "Мартель"!
- Очень уж крепкий, - сказала Аксинья и подумала, что теперь, пожалуй, можно и уйти: капитан не будет придираться.