...Пробуждение на этот раз было отрадным, обнадеживающим. Игнатувидел, что над ним склонились лица двух деревенских мальчиков-подростков.
— Дядь, а дядь, проснись! — ломающимся баском говорил один из них. —Ты ранен? Откуда ты?
— Петь, а может, он оглох от разрыва бомбы? — с беспокойством сказалвторой, веснушчатый, белокурый паренек.
— Нет, Сергунчик, боец, видно, ослабел от потери крови, — авторитетносказал первый, круглолицый, чернявый, с маленькими карими глазами икоротким вздернутым носом.
— Что же нам делать-то с ним? — растерянно произнес Сергунчик. —Может, сходить за дедушкой, он же врач?
— Надо тащить домой, — сказал Петя. — Здесь оставлять нельзя. Могутопять появиться немцы, застрелят враз.
— Он тяжелый, до дома не дотащим.
— Айда за носилками, — предложил Петя, и, не дожидаясь согласиядружка, припустил к деревне. Сергунчик помчался за ним.
...Аксинья, мать Пети, была немало встревожена, увидев, как ее сыноквместе с товарищем опрометью понеслись через огороды к лесу, волоча засобой носилки.
Накинув старый жакет, она поспешила вслед за ними и настигла ребят втот момент, когда они затаскивали на грязные, в засохшей земле, деревянныеносилки немолодого красноармейца. Аксинья так и ахнула.
— Что вы делаете, бесенята! Он же весь в крови, перебинтованный, а выкатаете его, как чурбак!
Аксинья наломала березовых веток, застелила дощечки носилок, накрылараненого жакеткой и тогда уж огородами и задворками притащила его сребятами к себе в дом.
Уходя за врачом Терентием Петровичем, дедом Сергунчика, строгопредупредила ребят:
— Об этом никому ни слова. Узнают изверги — всех нас порешат,запомните.
Оставшись в избе одни, ребята зашли за занавеску, куда положилираненого, и снова стали тихонько допытываться:
— Дядь, а дядь, ты слышишь нас? Не бойся, мы свои. Откуда ты, скажи?!
И вдруг к их удивлению раненый приоткрыл глаза и сдавленно сказал:
— Пить, дайте пить...
Петя зачерпнул в ведре ковш воды, поднес его бойцу. Игнат чутьприподнялся, оперся на правую руку. Струйка воды пролилась ему на грудь,стекла по шее за ворот, а он все пил.
Глава шестая
Дул холодный пронизывающий ветер. Уже не видно было грачей, умолкптичий гам. Только желтогрудые синицы, печально попискивая, порхали срединизких кустарников да неугомонные вороны громко каркали, пугливо перелетаяс вершины на вершину оголившихся берез. Зачахли последние осенние цветы,опустели поля, не горели они яркой зеленью озимых всходов, на обочинахразбухших от дождей дорог коряво торчали колючие головки репейника.
По лесным тропам, по бездорожью, укрываясь от врага, тянулись навосток обессиленные, голодные окруженцы. Война раскидала их по лесам иболотам и, шагнув огненной чертой фронта далеко вперед, оставила их вовражеском тылу.
Многие гибли, и никто не знал об их могильных холмиках. Другие, невыдержав бессонных ночей, голода, постоянной опасности быть захваченнымифашистами в лесу, искали себе пристанище на хуторах и в лесных деревнях.Враг не щадил и таких, уже безоружных. Как на диких зверей устраивалоблавы на окруженцев, при малейшем сопротивлении вешал, расстреливал,загонял за колючую проволоку лагерей для военнопленных...
Утренний рассвет еще не коснулся окна Марфиного дома, а она уже давнолежала с открытыми глазами. Осенняя пора усиливала тоску, навевала тяжелыедумы об Игнате, о жизни, которая принесла ей вдруг столько страданий итревог. «Ах, Игнатушка, если бы только знал, как мне тяжело без тебя! Гдеты, мой родной? Плохо тебе в такую пору. Поди весь промок, а может, ипростыл... Вон какая непогодища-то!..»
Марфа раздумывала, а тело пробирала дрожь и слезы сами по себеподступали к глазам. Вдруг она услышала стук в окно.
— Марфа, ты что, или все спишь? — кричала с улицы Василиса Хромова. —Наши военные пришли, беги скорей к Авдотье в дом, там они греются.
Словно ветром подхватило Марфу. На ходу она накинула пальто и бегом —прямо на край села, куда уже спешили и другие бабы. Мысли Марфы, опережаяее, летели вперед, манили слабой надеждой: «Может, там есть и те, ктовстречал на войне Игната, может, принесли от него долгожданнуювесточку...»
Она рывком распахнула дверь в избу, и перед ней предстали окруженцы,давно не бритые, с осунувшимися лицами и запавшими глазами. Марфа смотрелана них, а у самой от волнения, от жалости к этим людям, таким же,возможно, как и ее Игнат, сильно колотилось в груди сердце.
Наталья Боброва первой пригласила к себе на постой жгучего брюнета сгустой смолянисто-черной бородкой и с легкой руки окрестила Мироном, хотяпо-настоящему звался он Илларион, а фамилия его была Цыганюк.
Марфа стояла в нерешительности: брать или не брать в дом человека.«Пойдут сплетни, бабы будут языки чесать, а Игнат придет — начнутсяшушуканья». Она раздумывала, а сама не спускала глаз с окруженцев, будтокого-то высматривала. «Отказать в приюте человеку, когда он в беде, —просто подло. Если бы Игнат так же вот попросил крова, а ему бы отказалакакая-нибудь женщина, то я бы прокляла ее, плюнула бы ей в лицо привстрече...»
Марфа подошла к одному, заглянула ему в лицо и несмело спросила:
