— Не надо, — остановила его Люба. — Я представлю Францу отца и тебя,как моего школьного друга.
— Что ж, знакомь, — сказал, усмехнувшись, Игнат. — Зять все-таки.
Из сеней между тем донесся стук торопливых шагов, скрипнула дверь, иШтимм, еще не переступив порога, озабоченно заговорил:
— Фронт прорван, Люба, немедленно собирайся!..
Едва он успел произнести эти слова, как его взгляд упал на Виктора,затем он увидел Игната. Лицо Штимма стало серым и будто окаменело.
Увидев Штимма, Виктор от удивления даже вздрогнул. «Что такое! Неможет быть!.. Нет, это тот... Никакого сомнения...»
— Что это значит? — закричал Штимм.
— Это мой отец, Франц, — поспешно ответила Люба, — а это...
— Ложь!
Штимм еще раз взглянул на Виктора, и вдруг на долю секунды в егосознании воскрес сыроваренный завод, а потом этот бандитский налетпартизан на его машину... Да, это он... Штимм моментально выхватилпистолет:
— Хенде хох! Хир партизанен! — завопил он и выстрелил.
На мгновение раньше Виктор отклонился в сторону, и пуля врезалась вдерево стены.
— Франц, постой!.. Что ты делаешь!.. — истерически закричала Люба,пытаясь загородить собой Виктора.
— Вег!.. Прочь!..
— Остановись! — крикнула Люба.
— Вег! — орал Франц.
И тогда между Любой и Штиммом оказался Игнат. Глаза его горелиненавистью, он готов был принять на себя все удары, лишь бы защитить дочь.
Грянул выстрел Виктора, но Штимм, словно не почувствовав его, сновавскинул свой пистолет.
И Люба с ужасом увидела, как с новым его выстрелом пошатнулся и упалотец. И тогда в одно мгновение, крепко сжимая в руке «вальтер», она в упорвыстрелила в обезумевшего Франца Штимма. И тот рухнул на пол. С побелевшимлицом Люба склонилась к отцу. Он был мертв.
— Убил папу! — не помня себя, закричала Люба и в тот же миг услышалаголос Виктора:
— Надо уходить, Люба. Бежим, Люба, быстрее...
Но Люба не трогалась с места. Ее обезумевший взгляд блуждал посторонам, останавливаясь то на окровавленном Штимме, то на выбеленномсмертью лице отца.
— Бежим, Люба, — повторил Виктор, схватив ее за руку.
— Нет, без сына я не могу... Уходи, Виктор, спасайся, беги черезогороды к лесу. Беги, не то погибнешь!.. Я за тобой, сейчас. Жди меня улеса, я быстро. Понимаешь, сына возьму...
Стиснув зубы, Виктор рванулся на кухню, к окошку, обращенному в сад,и через него подался туда, где должен был поджидать его «полицай».
Люба снова опустилась на колено перед отцом и прильнула к егобезжизненному лицу. Потом она бросила испуганный взгляд на Штимма,который, неуклюже распластавшись на полу, казалось, еще смотрел на нее, ибросилась бежать в сад, к Лукерье. Но, не прошло и двух минут, как позадисебя Люба услышала крики переполошившихся немцев, прибежавших на выстрелыв ее доме. Двое из них пустились за ней и громко кричали:
— Хальт... хальт...
От Любы была уже недалеко Лукерья, она с перепуганным лицом крепкоприжимала к груди ребенка. Потом, кажется, прежде чем до слуха Любы дошелзвук выстрела, она почувствовала горячий ожог тела. Ноги ее тотчасподкосились, и она упала на землю.
Сознание ее угасало не сразу. Она еще слышала, как в огородах задомом гремели выстрелы. Судя по тому, что они удалялись, Люба поняла, чтоВиктор не попал в лапы врага, и это было последним ее утешением в жизни...
* * *
На окраине районного поселка, возле кладбища, заросшего старымикленами, под развесистой ивой лежало несколько незахороненных трупов.Здесь был и труп Любы.
Вместе с частью Советской Армии в районный центр вошли и партизаны.
Виктор предчувствовал печальный конец Любы, но, торопясь в поселок,все еще на что-то надеялся. И когда путь привел его на кладбище, сердцеего сжалось от гнева и горя. Он печально смотрел на ее белое,обескровленное лицо с синими ободками под глазами. Стесняясь друзей, он допоследней минуты старался не выдать своего отчаяния. Когда труп был опущенв могилу и над ним вырос невысокий холм земли, Виктор низко склонилголову, с трудом удерживая слезы.
Глава двадцать шестая
Сентябрь выдался пасмурным, неприветливым. Над полями и перелескамивихрились туманы. В побуревшем разнотравье и зелени лесов резко выделялисьпервые желтые пряди. Высоко в сером небе длинными изломанными цепочкамитянулись на юг журавли. Марфа смотрела на них и радовалась их счастью. Сприближением линии фронта более двух недель скрывалась она в лесныхчащобах. Надламывалось здоровье, мучила полуголодная жизнь, но надежда наприближающееся освобождение согревала ее сердце. Наконец раскатыартиллерийской канонады переместились на запад, а потом стали едва слышны.На смену им вокруг разлилась непривычная мирная тишина. И тогда, подобножуравлям, потянулись люди к родному жилью. Исхудавшая, усталая, вместе ссыном возвратилась домой и Марфа. Ни с чем не сравнимое чувство свободынаполняло ее грудь.
— Теперь фашисты не придут? — спрашивал Коленька. — Это правда, мама?
— Да, сынок, не придут.
— Вот здорово! Теперь можно никого не бояться. Скорей бы только папавозвращался, — и он крепко и нежно охватывал своими ручонками шею матери.
От этих слов сына у Марфы глаза наполнялись слезами.
