Хитер и тонок оказался Осмомысл — одним ударом убил всех зайцев, и милосердие показал, и соперников обезвредил, и намекнул, что все до единого светлые боги отныне стоят у его престола и охраняют от Темновида Истребителя и страшных его порождений. А с кем светлые боги, с тем и удача всегда.
Бел помнил все, как будто это случилось мгновение назад: дорогу на повозке и злые шуточки охранников, темный от гнева лик и зубовный скрежет отца, свежий осенний воздух с дымком, первые ливни и серую пелену туч в небе, ночевки в бедных избах и участливые лица деревенских баб, качавших головами и исподтишка совавших маленькому княжичу ломти ржаного хлеба или печеные яйца — простую, но бесценную милостыньку… Помнил он и крепость-заставу Соколку у самой границы княжества, вознесшую три башни к небесам, и бледное лицо палача, туго стянувшего вокруг его головы тяжелую вонючую повязку; снять ее Бел не мог, руки и ноги ему связали накрепко. По истечении суток глаза будто огнем взялись, и боль одолела так, что крик рвался из его уст сам собой, до икоты и хрипа. Он сорвал связки, рядом кричал отец… Но никто не приходил еще сутки, а когда повязки сняли, мир пропал, погрузился во тьму без единого проблеска.
Двое слепцов, отец и сын, стали жить в темнице. Хотя жизнью это назвать и язык не повернется — так, тянули тягло, как две клячи, прикованные к мельничному колесу. Ночами снились Беломиру странные сны: кто-то прилетал в его затхлый угол, шелестел крыльями, садился вначале в изголовье, потом в ноги и начинал дышать палящим жаром. Один раз Бел не выдержал, закричал, отчего отец пробудился и отругал его, вместо того, чтобы утешить и утереть сыну слезы. Негослав никого не чуял в темноте. Летун был лишь Беломировым гостем, призраком. Так что после юный пленник приноровился класть под голову острые соломинки — когда страх достигал пика, они кололись и пробуждали его.
Пока можно было гулять во внутреннем дворике крепости, утоптанном до состояния камня и без единой травинки, Беломир старался надышаться, напитаться хоть такой жалкой волей. С наступлением холодов прогулки запретили. Может, боялись побега? Хотя куда калекам бежать без подмоги? Да и одежды теплой у них уже не было, кроме тонких овечьих накидок-одеял.
Запретили почему-то даже баню, это оказалось особенно мучительно для чистоплотного княжича. Кровавые расчесы зудели порой так, что хотелось кожу с себя снять и выкинуть на потребу бегавшим между перекрытий крысам. А той воды, что выдавали на день, едва хватало на скромное умыванье и полоскание рта. Он ухитрялся при этом чистить зубы уцелевшим еще с воли платком, натертым взятой со стены сушеной известью.
Хуже всего была еда. Кормили так, что беднейшему смерду-безземельнику впору бы — хлеб из самой дешевой муки-смесовки, похлебка из полугнилых овощей, в которую только по большим праздникам кидали ошметки залежавшейся рыбы или старого вяленого мяса. Пока на страже был молодой воин Чаян, Белу перепадали радости вроде узвара из яблок и слив или ломтики хорошего пшеничного хлеба, которыми побрезговал сытый воевода-начальник крепости. Однако добряка Чаяна убили в одной из пограничных заварушек, пришел Другак и сразу взял быка за рога — объявил узникам, что отныне только ему решать, как они жить должны. Решал же, пользуясь своей властью над беззащитными людьми и ежедневно доказывая им, что нрав человеческий, не смягченный добротой и воспитанием, убог и мразотен. «Будете жаловаться кому на меня — сделаю так, что очутитесь за стеной, а там кочевники ходят, потащат вас на арканах псам своим на забаву, и косточек не сыщут!», — такова была обычная его приговорка во время выдачи ужина. Сказавши угрозу, Другак ржал и щелкал Бела по носу или по затылку, так ведь смешнее.
Сначала Негослав подбадривал Бела, потом перестал, погрузился в себя. Болезнь пришла к нему на третий год заключения, быстро измотала и наконец швырнула в лапы смерти.
Бел плохо сознавал, что тело его уже остыло до опасного предела. Однако едва тлевшая в печурке щепа вдруг запылала, затрещала, хотя никто к ней не подходил. По стенам заиграли рыжие и алые отблески, кусачие твари куда-то сгинули. Ему удалось смежить веки и задремать. И кошмаров уже не было. Будто со смертью Негослава призрачный летун решил щадить Бела…
На рассвете, который молодой слепец определял уже не глазами, а каким-то иным чутьем, Другак громыхнул дверью и на удивление дружелюбным, даже заискивающим тоном молвил:
— К вам тут послы приехали, государь княжич… Из самого стольного града, стало быть. От самого князя Осмомысла. О как!
От новоприбывших пахло свежим воздухом, довольством, радушием — всем тем, что Бел считал уже побасенкой.
