— Здрав буди, государь княжич, — заговорил один из них, и Бел беспокойно заерзал на своей гнилой соломе. Лица, как бы увидеть их лица! — Весточку добрую привезли как раз к твоему тринадцатому дню рождения: князь Осмомысл дарует тебе великую милость и призывает к себе, дабы учился ты всему, что подобает его наследнику. Получи же плащ с его плеча и хлеб из его родового очага, как знаки приязни, и возблагодари светлых богов за такой счастливый исход…
Но посланник не успел договорить. Беломир закашлял, замахал руками и начал смеяться. Хохот его был таким диким и хриплым, что казалось, сам Темновид сидел вместо юного истощенного княжича у стены и издевался над жалкими смертными.
Безумный звук взлетал к потолку вонючей каморки, лился через перекрытия этажей, солидную крышу, и наконец поднимался в пасмурное осеннее небо, сплетаясь с очажным дымом и тонкими летучими паутинками.
Были послы мужиками крепкими, много повидавшими, но этот смех и их пробрал жутким страхом.
Кто-то выдохнул, кто-то попятился.
— Говорил вам, маленько не в себе он, — засуетился Другак, — да отойдет, только подышать ему пару деньков да отъесться жирными харчами. Отец еще вон помер намедни, горюет небось… Вы идите, я его приготовлю сейчас, отмою, одену как полагается, во все чистое. Супчика дам попить свеженького опять же. Ничего… Отойдет, как пить дать отойдет.
Беломир, запрокинув голову, нюхал воздух воли, словно молодой волк. Широкоспинная кобыла под ним шла тихо, спутники, они же охранники, тоже никуда не спешили. А к чему торопиться-то? Чай, задание выполнено, наследник едет в стольный град, живой да здоровый. Слеп, ну да князю позволительно, был бы разум на месте и сила в руках и ногах, да паче того — в мужском естестве. А то вон, Осмомысл хоть и славный правитель, да отцовство ему не улыбнулось. Как ни родится у супруги его Елицы младенец — сразу на тот свет сбегает. Верховный жрец Огнесвета, старый провидец Зареслав, так и сказал: единственный наследник Осмомысла в темнице сидит, или его берите, или ждите беды великой и разорения княжеству.
А что зол наследник, так дело поправимое. Окажется среди роскоши, услышит, как слуги бегут малейшее желание исполнять, размякнет, простит дядьку венценосного. Да и прощать особо нечего, отец бунташный сам виноват, все знают…
Беломир будто читал эти мысли спутников. Читал — и хохотал, но уже мысленно, чтобы их не встревожить чересчур.
Простить? Такое — и простить?
Никогда. И пусть карает его Огнесвет всеми карами небесными. Нет милости в его сердце к дядьке. Ни к кому нет. Кончилась доброта в нем, погибла в тот миг, когда отец хрипел, изнемогая от предсмертных страданий.
Дорога, по которой стучали копыта лошадей, вела в обширный лес, где рябины уже украсились алыми гроздьями, и грибы спрятались в медную опавшую листву, а озера подернулись тоненькой пленкой первого ледка. Он не мог видеть этой красоты, но вспоминал, и от воспоминаний становилось вдвое, втрое больней.
— Что за притча? — вдруг вскрикнул тот, первый заговоривший с ним, посланник князя. Его звали Храбр. — Глядите, за нами по дороге огненный след вьется, будто кто веревку горящую тащит!
— Охраните от зла, силы небесные, — загомонили остальные. — Оберегите от несчастья…
Беломир ехал так же молча, только ухмылялся под капюшоном подбитого лисьим мехом плаща. Кого охранят те силы, еще неведомо. Точно не убийцу-дядюшку и споспешников его, кровожадных бояр.
Уходила осень, вместо нее шла зима-суровка, с морозами трескучими, снегами скрипучими, голодом и черными беззвездными ночами.
Шла новая эпоха в княжестве Сольском, с запада и севера окруженном дремучими лесами и высокими холмами, с востока — степными просторами, с юга — глубокой рекой и болотищами.
И беспокоились соседи-князья, видя эти крутые перемены.
Год 4685 от сотворения мира
Серпенецкий зной лип к телу, давил на грудь и голову, высасывал все соки, точно старая злобная Кирла-Чувырла. Вдали, над бесконечными рядами спелой ржи парил ястреб — зорко выискивал беспомощную молодь, будь то птицы или мелкие полевые зверьки.
Весняна остановилась, вытерла рукавом пот со лба и выдохнула. Потом чуть сдвинула малое коромысло на правом плече, чтобы идти стало легче.
Когда-то она пробовала таскать отцу и дядькам полдник просто так, в руках, да чуть обеих не лишилась от натуги. Теперь только на коромысле — на каждом конце по ведерку с крышкой, в одном ядреный квас, в другом каша либо похлебка, обязательно с куриным мясом или вареными яйцами. Мужикам без домашней еды никак, сил не будет с зари до сумерек пахать, сеять либо косить сочную траву на заливном лугу, как сегодня.
