В тот вечер в доме губернатора она вдруг почувствовала, что и эта опора даёт трещину и перестаёт существовать, словно «взломав свой синий лёд, Нева в моря его несёт, и, чуя вешни дни, ликует». Это было странно, невозможно, непонятно, но Нина Аркадьевна вдруг почувствовала, как сквозь застарелую ледяную корку в ней пробивается живое. Словно, и впрямь, наступала весна.
Невозможное свершилось! Штольман был жив, он был в этом доме – здесь, сейчас, она могла увидеть его жесткое чеканное лицо, ледяные голубые глаза, хищный нос с горбинкой, резкие складки на щеках, иронически вздёрнутую бровь. Его колючую улыбку… Как же ей не хватало всего этого!
Нина Аркадьевна вихрем понеслась по залам, разыскивая русских гостей. И не находила их ни в одном из помещений – словно они ей только привиделись, словно она сошла с ума. До крови закусив губу, она замерла у парадной лестницы, понимая, что совсем утратила самообладание. Хорошо, что рядом никого не было!..
- Что, красотка, неприятно попадать в собственный капкан?
Незнакомец был светловолос, нагл и безжалостен. Элегантный сюртук, шёлковый галстук, небрежно взъерошенные волосы – гораздо длиннее, чем принято носить в обществе. Небрежная поза опасного зверя, потягивающегося перед прыжком. Невнятный американский выговор. Сама непринуждённость, не нуждающаяся в условностях.
Нина резко остановилась, смерив взглядом нахала, посмевшего говорить с ней в подобном тоне. Самообладание вернулось мгновенно. В этом мире её слабость видели только Разумовский и Штольман. А больше никому она не позволит!
Она могла не позволять что угодно и кому угодно. Незнакомца это не волновало. Он продолжил, нагло ухмыляясь и с интересом следя за её реакцией:
- Не ожидала, что у малышки Энни есть зубки? А она тебя знатно покусала.
Бывшая фрейлина в раздражении сжала веер и ощутила, как он хрустнул, переламываясь в её руках.
- А теперь тебе хочется отомстить?
Что за проклятие? Почему вместо Якоба она видит перед собой этого беспардонного молодчика, который вслух говорит о том, о чём приличные люди молчат, хотя бы из вежливости?
Со стороны залы послышались голоса, спорящие по-русски, и в дверях показались те, кого она так искала и так боялась встретить.
Миронова висела на руке у Штольмана и требовательно заглядывала ему в глаза:
- Ведь ты займёшься этим делом?
Якоб смотрел на неё с тонкой усмешкой, но глаза лучились нежностью. Разглядев его на свету, Нина удивилась: выглядел он моложе, чем два года назад в Затонске. Моложе, веселее, светлее. И почему-то хромал. И эта мелочь вдруг неопровержимо убедила ее, что все происходящее – взаправду.
Нина вжалась в угол, прячась за статуей, выполненной под антик. Почему-то больше всего на свете она сейчас боялась, что её увидят, найдут.
Её не увидели. Штольман прошёл совсем рядом, и она вцепилась взглядом в его руку, лежащую поверх руки Анны Мироновой. На пальце блеснул тонкий золотой ободок простенького обручального кольца.
Нина Аркадьевна проводила его взглядом, не в силах сделать ни единого движения, словно эта встреча отняла у неё способность двигаться.
Она совсем забыла, что не одна на этой парадной лестнице. Американец подошёл к ней, усмехаясь сквозь сигару, зажатую в зубах:
- А знаешь, красотка, почему Джек выбрал Энни?
Нина Аркадьевна смерила его презрительным взглядом.
- Пошёл к чёрту! – бросила она по-русски, плавно разворачиваясь к двери.
Гордо вздёрнутый подбородок, прямая спина, грациозная походка. Никто никогда не увидит, как плохо фрейлине Её Императорского Величества. Фрейлинам не бывает плохо. Потому что у фрейлин нет сердца. Да и слава богу!
С этого дня она жила, как приговорённый в ожидании казни.
Хорошо, что никто не мог её видеть. Муж отбыл в Бхаратпур вместе со Штольманом. Любовник был там же. В обществе Нина Аркадьевна бывать перестала. Её выдержки хватило бы, чтобы делать вид, будто ничего не происходит, но в глубине души она боялась снова повстречать американца. Вопрос, заданный им, сидел в голове, как гвоздь: «Почему Джек выбрал Энни?» Американец усмехался, будто знал на него ответ. Нина Аркадьевна не знала.
Ей всегда казалось, что превыше всего Якоб ценит свою свободу. Свободу и честь. Их роман – обжигающий, страстный и мимолётный, как искры, летящие из костра – был для обоих единственно возможным. А ведь было время, когда никакой Мироновой между ними не существовало. Но и тогда Нина не могла представить, как она вышла бы замуж за Штольмана, «была бы верная супруга и добродетельная мать». Это всё было не про них.
Разве Якоб с его гордостью мог добровольно сдаться в плен взбалмошной девчонке, не дающей себе труда разглядеть, когда делает ему больно? Разве это ему нравилось?
Получается, что нравилось! Что он хотел именно этого. Как такое вообще возможно – хотеть страданий?
Никогда ей не забыть, с каким лицом он сидел в трактире, где она нашла его, когда её отпустили из участка после убийства инженера. Она пришла туда с намерением вернуть контроль над ситуацией, запугать, быть может. Овладеть положением снова.
