Кардинал Левий поднял руки вверх, пережидая бурю. Алва предупреждал его, что из затеи с переговорами не выйдет толку: смерть Штанцлера окончательно обозлила мятежников, и они впали в воинственный раж. С десяток вожаков восстания, столпившись вокруг магнуса Ордена Милосердия, возмущались, выкрикивали угрозы и изрыгали проклятия. Главным заводилой выступал Никола Карваль, капитан местного гарнизона; ему на два голоса вторили его теньенты, Дюварри и Левфож. Номинальный глава мятежа, граф Дени Агиррэ, тоже окружил себя небольшой свитой: в ней состояли его юный оруженосец Жюльен со своим отцом, бароном Александром Горуа, и оруженосец последнего Жорж Гайар, однокорытник Жюльена. Друзья принца Ракана, недавно прибывшие из Сакаци с алатскими наёмниками – братья Борны, Дуглас Темплтон и Анатоль Саво – держались немного особняком, но нелепая смерть Штанцлера потрясла и их.
Однако шестеро участников Военного Совета сохраняли относительное спокойствие, и Левий краем глаза отметил их. Трое были полковниками Резервной армии, пару месяцев назад перешедшими на сторону восставших – Люра, Пикмаль и Рёдер. Не исключено, что сейчас они раскаивались в своём предательстве и искали случая заслужить прощение. Ещё двое являлись давними союзниками герцога Анри-Гийома – бароны Гаржиак и Шуэз. Неоднократно битые, помнящие несчастливое восстание Эгмонта Окделла и ренквахскую битву, они, похоже, трезво оценивали свои шансы и не рвались в заведомо обречённую авантюру. Шестым выступал Луи-Поль Феншо-Тримейн, епископ Риссанский, тайный конфидент Левия при талигском дворе. Именно он вмешался сейчас в разговор, призвав возмущённых эпинцев к порядку.
— Господа! — Его голос гулко прозвучал под сводами нижнего зала, перекрыв гомон, и кардинал Левий ощутил прилив глубокой симпатии к олларианцу. — Я уверен, что мой достойный собрат не замешан в гнусном убийстве графа Штанцлера. Он всего лишь слепое орудие в руках подлого человека. Разве герцог Алва послал бы его сегодня сюда одного, без всякой охраны, если бы господин кардинал участвовал в его замыслах?.. Вы же сами видите, брат мой, — прибавил он, обращаясь к Левию, — Ворон нисколько не дорожит вами.
— Я повинуюсь только Создателю, достойный брат, — тут же отозвался кардинал. — Мне не нужна охрана герцога. Я не могу бросить своих единоверцев на ложном пути. Я приехал, потому что я не враг, а друг.
— Друг? — звонко переспросил юный Жюльен Горуа, копируя ехидную ухмылку своего эра. — Разве друг стал бы тайком прятать этого убийцу Валме у Ворона?
Военный Совет опять зашумел. Барон Александр Горуа, с самого утра напяливший на себя старомодные тяжёлые латы, одобрил слова сына, громко хлопнув металлической рукавицей по каминной доске.
— Это законная претензия, ваше высокопреосвященство! — воскликнул он.
— Вы не можете отрицать, что увезли и скрыли преступника в ставке герцога Алвы, — поддержал его Рихард Борн.
— В тот момент я счёл его несчастным сумасшедшим, сын мой. Милосердие, адептом коего я являюсь…
— Не о милосердии вы думали, когда помогали убийце сбежать! — взвился Карваль. Он был невысок и коренаст; от гнева его лицо налилось кровью, а усы гневно встопорщились и поминутно шевелились, как у потревоженного жука. — Привезите Валме обратно для следствия и суда, и тогда мы, может быть, и подумаем о переговорах!
— Суд! Суд! — подхватили слова Карваля остальные офицеры. — Убийство графа Штанцлера не должно остаться не отомщённым!
Кардинал Левий снова примирительно поднял руки, пережидая очередной шквал негодования. В сводчатом нижнем зале было полутемно, и из-за красных отблесков пылающего камина казалось, что здесь бушует и плюётся огнём обозлившийся многоголовый дракон. Бессолнечный осенний день хмуро смотрелся в старые, почти монастырские окна, прорубленные в толще стен; он озарял тяжёлый стол с военными картами, несколько дубовых кресел и огромный портрет на противоположной стене. Недавно умерший герцог Анри-Гийом в полный рост присутствовал на совете – в рыцарских доспехах, с мечом в руке и выражением сурового недовольства на ещё молодом, но по-старчески насупленном челе.
— Я понимаю вашу скорбь, дети мои…
— Ваше высокопреосвященство, — вальяжно перебил кардинала полковник Симон Люра, расположившийся у самого выхода из зала, небрежно опершись на балюстраду лестницы. — Здесь собрались люди, которые не нуждаются в ваших проповедях. Они нуждаются в том, чтобы дружбу доказывали не словами, а делами. Убедите герцога Алву выдать нам своего офицера по особым поручениям для разбирательства и суда, и мы воспримем это как жест доброй воли.
— Прекрасно сказано, полковник! — одобрил Дуглас Темплтон. — Справедливость прежде всего!
Надежду на благоразумие Люра следовало оставить. Левий повернулся к Карвалю и графу Агиррэ:
