— Я заранее предчувствовал, что мы столкуемся с вашей милостью! — воскликнул довольный Паганаччо. — Заверяю вас, добрый сеньор, что у вас не будет причин жаловаться. Сейчас вас развяжут, но я хотел бы почтительнейше просить вас держать в узде вашего слугу. Я не настолько глуп, чтобы брать с вас слово, что вы не попытаетесь сбежать, — ухмыльнулся он, — но прошу вас помнить: мои люди грубы, а их пистолеты заряжены. Если вы или ваш слуга попробуете напасть на моих парней или подойти к выходу, церемониться никто не будет. Так что послушайте моего совета: поужинайте с нами, выпейте вина, а после вашей милости подадут перо, чернила и бумагу и все, что вашей милости будет угодно!
Двое бандитов, повинуясь кивку главаря, перерезали веревки на ногах и руках пленников. Ричард тут же принялся разминать запястья, разглядывая порезы на левой руке, которую использовал в схватке как щит. Гиллалун, исподлобья косясь на отошедших разбойников, стал осторожно ощупывать ногу, пострадавшую при падении.
Капитан Паганаччо, цепко следивший за ними, решил снова проявить любезность.
— Эй, Жан-коновал! — позвал он бандита с сумкой знахаря. — Подойди-ка сюда и помоги нашим гостям… Брось Микеле, он свое получил и уже вряд ли прочухается. Сеньору нужно забинтовать руку, а этому малому – подлечить колено. Да возьми воды и полотенца получше! Конечности этих господ намного чище твоего грязного рыла.
Разбойник, исполняющий в банде обязанности лекаря, нехотя поднялся с корточек у лежанки несчастного Микеле и, кряхтя, пошел за водой и чистыми тряпками. Когда он вернулся, гремя сумой, набитой глиняными баночками со снадобьями, Ричард и Гиллалун уже успели расположиться поудобнее на охапке соломы.
Бандит поставил суму на землю, пристроил на выступ стены одну из масляных плошек, заменявших разбойникам лампы, и зажег огонь. Затем он принялся старательно полоскать в воде тряпицу сомнительной чистоты. Встав спиной к пещере и лицом к пленникам, он монотонно пробормотал, не поднимая глаз:
— Сделайте вид, что не слышите меня, сударь.
Дик с трудом понял, что глухой голос исходит именно от знахаря: его заросшая бородой физиономия ничего не выражала, а губы почти не шевелились. Гиллалун слегка вздрогнул и напрягся. Бандит между тем продолжал так же глухо и монотонно:
— Я должен сказать вам кое-что по секрету от капитана. — И тут же прибавил гораздо громче. — Подайте мне вашу руку, сударь. Я обмою раны.
Дик протянул руку, плохо понимая, что происходит. Жан-коновал принялся смывать полузасохшую кровь с такой трепетной осторожностью, что юноша внезапно понял: бандит боится его до дрожи в коленях. Густая поросль скрывала нижнюю часть его лица, а глаза были опущены, но мелко трясущиеся пальцы выдавали коновала с головой.
Ричард равнодушно отвернулся, сгорая от любопытства. Слева от него Гиллалун принялся деловито чистить полы своей потрепанной в схватке рясы, тихонько посвистывая себе под нос, однако Дик не сомневался, что рысий слух телохранителя прикован к бандиту, пусть вид у слуги был самый рассеянный.
Жан-коновал, продолжая елозить тряпкой по руке Дика, пробубнил, едва шевеля губами:
— Я помогу вам сбежать отсюда, сударь. Капитан хочет убить вас сегодня же ночью.
От этого заявления Дик непроизвольно дернулся. Гиллалун немедленно пришел ему на помощь:
— Гляди, что творишь, каналья! — рявкнул он на знахаря. — Чай не скотину пользуешь!
Тот остановился на минуту, окончательно оробев. Воспользовавшись тем, что эхо от Гиллова рыка надежно перекрывало любой голос, Дик быстро спросил:
— С чего бы тебе о нас тревожиться?
Бандит немного отстранился, чтобы взять бинт и наложить на него какую-то не внушающую доверия мазь, а затем, снова склонившись над рукой, произнес нечто совершенно немыслимое:
— Я узнал вас, сударь.
Дик задохнулся от неожиданности. Невозможно, невероятно, но объяснение было только одно!
— Так ты сторонник герцога Эпинэ? — выдохнул потрясенный юноша. — Ты скрываешься здесь в интересах принца Ракана?
Жан-коновал впервые поднял на Дика глаза, в которых отразились испуг, недоумение и искреннее замешательство.
— Герцог Эпинэ? — переспросил он. — Он вздернет меня, если поймает. Я говорю о вас. — И он продолжал, понизив голос: — Я родом из этих мест. Капитан не здешний, он из Агарии. Но я – другое дело. Я сразу понял, что вы из этих… которые древней крови. — Знахарь поежился. — Я-то знаю, что никто не может подняться на холм Абвениев – ни человек, ни зверь. Ни одна птица не садится там на камни. Как-то по молодости я хотел залезть по ступенькам… Думал, там и сдохну. А вы стояли на самом верху, а потом дрались, как взбесившийся вепрь… Я великий грешник, сударь, — робко проговорил коновал, — но я чту богов. Я не знаю, кто вы: может, и вправду монах, а, может, и большой человек. Но вы один из них, из этих… из Ушедших.
