Юноша почувствовал, как в его сердце потихоньку закрадывается страх, а следом за страхом – злость. Неужели же ему суждено погибнуть здесь, сдохнув от жажды и холода в древнем заброшенном могильнике?! А как же матушка? Как же маленькие сестры, оставшиеся без главы семьи? А его люди – соратники отца, дворяне его рода, офицеры, арендаторы и вассалы? Что станется со всем Надором, если он не выйдет отсюда наружу? Быть того не может, чтобы святой Алан не помог ему! Разве станет мученик равнодушно смотреть, как нелепо умирает последний из его потомков? А святой Гермий? Разве он не послал Дику свою гончую на выручку, как и предвещал добрый аббат Канио?
— Рамиро! — крикнул Дик наугад в темноту.
Голос его тут же замер, словно прихлопнутый надгробной плитой.
«Рамиро остался в твоем бреду», — насмешливо ответил Ричарду Чужой из глубины сознания. — «Не обольщайся: ты и сам превосходно знаешь, что никакой собаки не было».
— А кто же тогда отогнал бандитов? — спросил Ричард вслух. — Рамиро и только он! Значит, собака была.
«Бандиты сбежали, испугавшись обвала», — возразил Чужой лениво. — «Они не видели собаки, и ты это прекрасно помнишь».
— Это обвала не было, а не Рамиро, — не отступался Дик, все еще хорохорясь. — Если б аркосолий завалило, мы бы с тобой сейчас не разговаривали!
Чужой так и зашелся в приступе безудержного хохота.
«Напротив!» — любезно пояснил он, давясь от смеха. — «Ты ведь уже подозреваешь истину, не правда ли? Ты умер, Ричард. Ты умер под тем обвалом. Все, что с тобой происходит сейчас – посмертие».
Ричард зябко поежился, но это неприятное физическое ощущение внезапно придало ему уверенности. Скривившись от головной боли (от хохота Чужого у него разнылось в висках), он презрительно пробурчал сквозь зубы, словно говоря с наглым холопом:
— Стало быть, я мертвец? Почему же тогда я чувствую себя так погано, словно я живой?
Чужой сгинул, ничего не ответив. Ричард обозлился: последнее развлечение – говорить с голосами в собственной голове – и то отобрали! С досады он с силой стукнул кулаком по стене. И тут же зашипел от боли: ребро ладони пришлось на острый угол очередной памятной доски. Ругаясь вполголоса, Дик принялся растирать ушибленное место. Хоть одно хорошо: знать, что жив на самом деле. Но все же почему, почему, с горечью спросил себя юноша, такие, как Ворон, никогда даже не преткнутся о камень ногою своею, а герцогу Окделлу вечно везет, как утопленнику? Почему каждое решение, которое он принимает, каждый поворот, который он выбирает в этом кошкином лабиринте, неизбежно ведет его к погибели? Разве Создатель не справедлив и благ, как учил его отец Маттео? Разве не любит он всех людей, как родитель равным образом дорожит каждым своим ребенком?.. Внезапно Дику вспомнилась старуха Ма́йрет, мать его конюхов Тони и Дейва, которая со всем крестьянским простодушием делила свое многочисленное потомство на «фавуритов» и «окаянных». Бедняга Тони относился к последним, и поэтому Дик взял его с собой в Олларию подальше от фурии-матери. Что, если вопреки словам отца Маттео, и сам Создатель недалеко ушел от глупой надорской бабы?.. Ричарда даже замутило от кощунственности такого предположения.
…Он не может взывать к Создателю с такими еретическими мыслями в голове. Он грешен, ему недостает добродетели истинного смирения. Он никогда не мог забыть, кто он такой, и какая ответственность на него возложена. Так учил его отец: долг прежде всего. Он и следовал долгу, но в итоге не совершил ничего, кроме преступных ошибок. Должно быть, поэтому Создатель отрекся него и прогнал свое создание, как дурную овцу из стада.
Если бы Чужой вернулся, он наверняка одобрил бы эту мысль.
Кого же тогда просить о помощи? Может, праотца Лита? Его изображения покрывают здесь многие памятные доски, и, будь Дик способен видеть в темноте, он не раз встретился бы взглядом со своим рисованным двойником. Праотец… Но был ли он богом? Дик не верил в абвениатские сказки. Он знал лишь, что Лит – его предок, да и невозможно это отрицать, видя собственное лицо в зеркале.
Дик механически вспоминал, продолжая идти по лабиринту и таращась в пустоту до рези в глазах.
