Он старался сдерживаться, он уговаривал себя не поддаваться слепой ревности, он напоминал себе, что Кристина отказала его кузену в недвусмысленной манере, еще когда была совершенно свободным человеком, и что она не способна на предательство, — ничего не помогло. В каждом ее жесте, в каждом ее взгляде, в каждом ее слове чудился этот интерес к королю, а Кристина все подливала масла в огонь, то ли не понимая, что делает с ним, то ли, наоборот, подстегивая его ревность, чтобы он сорвался и дал ей свободу. Вероятно, его последние поступки вынудили ее сомневаться в том, что он согласится добровольно расторгнуть их брак, и Сантьяго не согласился бы. Но им вдвоем с Рейнардо удалось заставигь его передумать. И, будь такая возможность, он прямо сейчас вручил бы королю свое прошение, а потом размазал бы венценосного кузена прямо на месте, рассчитавшись и за последнюю подлость, и за все те унижения, что в последние полтора года пришлось вынести по его милости, — и плевать, что сегодня праздник, что за стеклом на них смотрят подданные двух десятков государств и что за такое преступление его отволокут на гильотину без суда и следствия. Внутри у Сантьяго бушевал такой пожар, что только королевская кровь могла бы его потушить.
Он больше за себя не отвечал.
С самого утра все пошло не так. Рейнардо выбросил его за борт, словно нашкодившего щенка, ткнув носом в то, что герцог Веларде ничего из себя не представляет и может быть уничтожен одним росчерком пера. Зато возвысил Кристину, оказав ей такие почести, о которых не могла бы мечтать и королевская кузина. Но Сантьяго стерпел бы это, если бы дальнейшая его жизнь не полетела под откос, подминая по себя и его чувства, и его надежды.
Колье от короля на шее жены возмутило до глубины души, но и на него можно было бы закрыть глаза, если бы оно не стало камнем преткновения в момент его объяснения с Кристиной. Сантьяго обнимал ее, целовал, пытаясь придумать, как лучше сказать о собственных чувствах, а она в этот момент гладила подарок Рейнардо и грезила о нем, как грезила весь сегодняшний день, вознося ему хвалебные оды и распиная мужа, не способного их оценить. И во время вальса смотрела на Рейнардо столь завороженно, что у Сантьяго заломило зубы, а в груди заволокло ненавистью к ним обоим — тем, кого он так любил и кто так цинично над ним посмеялся.
Нет, он не собирался устраивать прилюдный скандал, даже когда они вдвоем отправились на балкон. Но минута шла за минутой, а они и не думали возвращаться, не только рвя Сантьяго сердце, но и позволяя другим потешаться надо герцогом Веларде — обманутым мужем и преданным братом. И когда терпение иссякло, уступив место лишь безграничной злости и презрению, Сантьяго распахнул балконную дверцу — и увидел кузена, принявшего от его жены в дар символ тайной любви.
Тайной любви, дьявол все раздери! Значит, все то время, что Кристина быпа за ним замужем, она любила Рейнардо? И в объягиях мужа представляла именно его, и целовалась мысленно с ним, и даже в его постели…
Последнее доверие умерло в душе, заковав ее в ледяной мешок и затянув сверху пыточным узлом.
Сантьяго знал, что своими словами разрушит все разом, и хотел лишь увидеть, как забьется в страхе разоблачения его предательница жена, наслаждаясь ее паникой и пытаясь заклеить ею до свиста ноющее сердце, но на лице Кристины не появилось и капли испуга. Лишь недоумение, еще сильнее распалившее герцога Веларде, считавшего, что защищает фамильную честь, а не поруганную нежность. И он бы, несомненно, нашел, чем еще уязвить этих двоих, если бы Рейнардо неожиданно не огрызнулся, да так, что самому впору было оправдываться.
Сантьяго почувствовал Кристинину боль — дьявол, кажется, отныне эта беда всегда будет с ним! — и на мгновение осекся, не желая быть ее причиной. Но тут же разозлился на себя за эту сенгиментальную слабость: он не собирался ничего объяснять этой женщине! Пусть думает о нем, что угодно: ему отныне это было безразлично. Завтра же он вручит Рейнардо требование о признании их брака недействительным, а, если тот заупрямится, дойдет до самого Папы Римского. Тем более что в Эленсии его больше ничего не держало. Сантьяго готов был положить жизнь на защиту своего короля, но не человека, способного на вероломство. Он воочию увидел, чего заслужила его безоглядная преданность. И больше не собирался растрачиваться.
