— Ваше величество! — холодно поклонился он, когда они остались на балконе одни. Уход Кристины не показался ни отступлением, ни вызовом; она покинула поле битвы с тем достоинством, что выдавало в ней настоящую дворянку, и с тем самообладанием, что окончательно убедило Сантьяго в отсутствии у нее чувств к мужу. Он выдержал взгляд короля, не желая ни в чем тому уступать и доказывая, что отнюдь не считает себя проигравшим, но никак не мог понять, почему в том вместо уместного торжества и глумления чудилось сочувствие и осуждение. Впрочем, оно злило еще сильнее. Не кузену было его осуждать! Ему следовало радоваться тому, что Кристина отныне была целиком и полностью в его распоряжении и что Сантьяго все же не успел предложить ей настоящий брак. Значит, не имел права мстить за измену. Лишь за попытку надругаться над его именем.
Вот только рука все крепче сжимала шпагу, и Сантьяго ждал лишь неловкого слова кузена, чтобы пустить ее в ход и расплатиться наконец за все королевские капризы и подлости.
Рейнардо смерил его взглядом с ног до головы и даже не подумал ответить на столь явный вызов.
— Не предполагал, что среди Соларов есть подобные глупцы, — с обезоруживающим спокойствием заявил он и покинул балкон, не побоявшись повернуться к противнику спиной. Сантьяго сжал зубы, но проглотил ответ. Не стоил его венценосный кузен того, чтобы показывать ему собственную уязвимость. Сантьяго не хотел знать, что король имел в виду. Быстрым шагом он пересек танцевальный зал, не глядя по сторонам и не ища среди пар собственную жену, однако у противоположного выхода едва не натолкнулся на Викторию, беседующую с двумя европейскими послами.
— О, кузен! — обрадованно позвала она, и Сантьяго против воли пришлось остановиться. Веселый вид Виктории раздражал его до зубовного скрежета. Ее любопытствующих собеседников хотелось стукнуть друг об друга лбами. Казалось, уже все знают о его позоре и веселягся над его наивностью. И Виктория сейчас в своей извечной саркастической манере выскажет, что предупреждала кузена об опрометчивости его поступка и неверности выбора, а Сантьяго и возразить будет нечего. Однако следующие ее слова заставили его незаметно выдохнуть: — Простите меня за глупую просьбу, но не найдется ли у вас случайно монеты? Я перепутала танцы и пообещала польку сразу двум сеньорам, и теперь не знаю, как предпочесть одного, не обидев другого. А монета беспристрастна, пусть она определит жребий за меня…
Она улыбалась, а до Сантьяго ее слова доносились словно бы с опозданием. Он возвел вокруг себя стену безучастности, чтобы никто не мог подумать, что он не способен справиться с гневом, но внутри этот гнев сжигал заживо, и Сантьяго лишь с кривой усмешкой сунул руку в карман сюртука и протянул кузине первую попавшуюся монету. Виктория рассыпалась в благодарности, однако следом удивилась:
— Аделонские деньги, кузен? Неожиданно! Впрочем, вы же с Андресом давние друзья…
Она осеклась под его взглядом. Сантьяго и сам понимал, что Виктория не виновата в его проблемах и не должна за них отвечать, но он просто не мог больше находиться в этом зале, среди толпы, выслушивая всякие глупости и кланяясь не всегда заслуживающим этого людям. Он задыхался, чувствуя, что гнев подступает к самому горлу, сбивая дыхание и затуманивая разум, и Сантьяго только быстро пожелал кузине верного выбора и почти бегом устремился прочь. По коридорам сновали усердные слуги, на которых сегодня свалилась масса дополнительных забот, и они перекрывали Сантьяго дорогу, доводя его до какого-то бешенства, а потому, добравшись до своих покоев, Сантьяго с такой силой хлопнул дверью, что со стены сорвался подсвечник, загремев по паркету и разбудив задремавшего на софе камердинера.
— Ваше сиятельство! — протирая глаза, поднялся тот, но Сантьяго взглядом приказал ему замолчать и жестом выставил в коридор, не желая никого видеть и не имея сил на соблюдение этикета.
Ему надо было побыть одному и привести мысли в порядок, чтобы завтра ни одним дрогнувшим мускулом не выдать своего уязвления и своей ревности. Кажется, та должна была умереть, когда Сантьяго убедился в ее справедливости, но в груди болело все сильнее, и он с трудом дотащил себя до той же самой софы, где спал камердинер, плюхнулся на нее и уставился в одну точку, презирая себя за эту слабость, но не желая ни двигаться, ни думать. Однако мысли против воли сменяли одна другую, то даря секундное просветление, то снова ввергая в пучину мучительного разочарования. Никогда еще его не терзало столько сомнений сразу и никогда у него не было столько времени на спор с самим собой.
Спор, в котором ему не суждено было одержать победу.
