– Ах, какое может иметь значение точная дата вашей сумасбродной выходки! – воскликнул с раздражением шевалье. – Вся суть в том, чтобы это уладить.
Видя, что генералу д’Юберу не терпится вставить слово, старый эмигрант поднял руку и сказал с достоинством:
– Я сам когда-то был солдатом. Я бы никогда не позволил себе посоветовать ложный шаг человеку, имя которого будет носить моя племянница. И я говорю вам, что между порядочными людьми такое недоразумение можно всегда уладить.
– Ах, господин шевалье, но ведь это же случилось пятнадцать или шестнадцать лет тому назад! Я был тогда лейтенантом гусарского полка.
Старый шевалье был, по-видимому, совершенно ошеломлен этим отчаянным возгласом.
– Вы были лейтенантом гусарского полка шестнадцать лет тому назад? – пробормотал он точно в забытьи.
– Ну разумеется! Что ж вы думаете, меня на свет произвели генералом? Как наследного принца?
В сгущающемся пурпурном сумраке полей и виноградников, раскинувшихся под густо-рдяной низкой полосой заката, голос старого экс-офицера армии принцев прозвучал сдержанно, официально, учтиво.
– Что это, бред или просто шутка? Как это надо понимать? Вы хотите драться на дуэли, на которой вам следовало драться шестнадцать лет тому назад?
– Эта история тянется до сих пор с того времени, вот что я хочу сказать. Объяснить это не так просто. Мы, разумеется, дрались уже несколько раз в течение этого времени.
– Какие нравы! Какое чудовищное извращение понятия истинного мужества! Только кровожадным безумием революции, охватившим целое поколение, и можно объяснить подобную бесчеловечность, – промолвил тихо бывший эмигрант. – Кто он такой, этот ваш противник? – спросил он, повысив голос.
– Мой противник? Фамилия его Феро.
Почти неразличимый под своей треугольной шляпой, в старомодном камзоле, хилый, согбенный призрак минувшего режима, шевалье де Вальмассиг погрузился в призрачные воспоминания.
– Мне припоминается ссора из-за маленькой Софи д’Арваль между господином де Бриссаком, капитаном королевской гвардии, и д’Анжораном (не тем, у которого лицо было оспой изрыто, а другим – красавцем д’Анжораном, так звали его). Они сходились на поединке три раза в течение восемнадцати месяцев и показали себя достойными противниками. Во всем была виновата эта крошка Софи, которую забавляло…
– Эта история совсем другого рода, – перебил его генерал д’Юбер и язвительно усмехнулся. – Далеко не такая простенькая. И гораздо более бессмысленная, – закончил он, стиснув зубы с такой яростью, что они скрипнули.
После этого звука надолго воцарилась тишина. Затем шевалье спросил безжизненным тоном:
– Кто он такой, этот Феро?
– Лейтенант гусарского полка, так же как и я, то есть я хочу сказать – генерал. Гасконец. Сын кузнеца, кажется.
– Вот как! Так я и думал. У этого Бонапарта была какая-то особенная любовь ко всякому сброду. Я, конечно, не имею в виду вас, д’Юбер. Вы один из нас, хотя вы тоже служили этому узурпатору, который…
– Ах, не впутывайте вы уж его-то сюда! – перебил генерал д’Юбер.
Шевалье пожал своими острыми плечами.
– Какой-то Феро… Сын деревенского кузнеца и какой-нибудь гулящей девки. Вы видите, к чему это приводит – связываться с такими людьми!
– Вы когда-то сами были сапожником, господин шевалье.
– Да, но я не сын сапожника, так же как и вы, господин д’Юбер. Вы и я, мы с вами обладаем тем, чего не имеют все эти бонапартовские принцы, герцоги, маршалы. Потому что нет такой силы на земле, которая могла бы дать им это, – возразил эмигрант с возрастающим оживлением, как человек, оседлавший своего конька. – Эти люди просто не существуют, все эти Феро. Феро! Что такое Феро? Бродяга, которого нарядил генералом корсиканский авантюрист, вырядившийся в императора. Нет никаких оснований господину д’Юберу пачкать себя дуэлью с такой личностью. Отлично, вы можете извиниться перед ним. А если этот грубиян вздумает отклонить ваше извинение, вы можете просто отказаться драться с ним.
– По-вашему, я могу это сделать?
– Да. Со спокойной совестью.
– Господин шевалье, как вы думаете, к чему вы вернулись после эмиграции?
Это было сказано таким необыкновенным тоном, что старик, вздрогнув, поднял свою склоненную голову, сверкающую серебром под острыми углами треуголки. С минуту он сидел молча.
– Бог знает, – сказал он наконец, медленно и величественно показывая рукой на высокий крест на краю дороги, который простирал свои чугунные руки, черные как смоль на рдяной полосе заката. – Один господь бог знает: если бы не этот крест, что стоит здесь с тех пор, как я был ребенком, я бы и сам не мог сказать, к чему мы вернулись, мы, сохранившие верность нашему богу и нашему королю. Ничего не узнать, даже голоса у людей совсем стали не те.
