Внезапный переворот, совершившийся в самоощущении генерала д’Юбера, вызвал в нем бешеную ярость. Столько лет его мучила, унижала, преследовала эта чудовищная нелепость, дикое самодурство этого человека! И то, что ему на этот раз так трудно было решиться пойти навстречу смерти, сейчас тоже разжигало в нем одно непреодолимое желание – убить.
– А за мной еще два выстрела, – безжалостно сказал он. Генерал Феро стиснул зубы, и на лице его появилось отчаянное, бесшабашное выражение.
– Стреляйте! – мрачно сказал он.
И это были бы его последние слова, если бы генерал д’Юбер держал пистолеты в руках. Но пистолеты лежали на земле, под сосной, – и вот тут-то оказалось, что достаточно было одной секунды, чтобы генерал д’Юбер понял, что он боялся смерти не так, как может просто бояться человек, а как влюбленный, и что смерть стояла перед ним – не как угроза, а как соперник, не как непримиримый враг, а как помеха к браку. И вот теперь этот соперник сокрушен, разбит, уничтожен!
Он машинально поднял пистолеты и, вместо того чтобы выпустить заряд в грудь генерала Феро, сказал первое, что пришло ему в голову:
– Больше вам не придется драться на дуэли.
Эта фраза, произнесенная невозмутимым, уверенно-довольным тоном, оказалась не по силам генералу Феро, стоически глядевшему в глаза смерти.
– Да не тяните вы, черт вас возьми, хлыщ проклятый, штабной шаркун! – рявкнул он, не изменяя выражения лица и продолжая стоять неподвижно, вытянувшись.
Генерал д’Юбер не спеша разрядил пистолеты. Генерал Феро смотрел на эту операцию со смешанным чувством.
– Вы промахнулись дважды, – спокойно сказал победитель, держа пистолеты в одной руке, – и последний раз – стреляя в упор. По всем правилам поединка, ваша жизнь принадлежит мне. Но это не значит, что я воспользуюсь своим правом сейчас.
– Не нуждаюсь я в вашем прощении! – мрачно сказал генерал Феро.
– Разрешите мне довести до вашего сведения, что меня это нимало не интересует, – сказал генерал д’Юбер, осторожно взвешивая слова, которые диктовала ему его исключительная деликатность.
В ярости он мог бы убить этого человека, но сейчас, когда он был спокоен, он ни за что не позволил бы себе задеть своим великодушием это неразумное существо – товарища, солдата великой армии, спутника его в этой чудесной, страшной, великолепной военной эпопее.
– Надеюсь, вы не претендуете на то, чтоб диктовать мне, как распорядиться моей собственностью?
Генерал Феро смотрел на него, ничего не понимая.
– Вы в течение пятнадцати лет вынуждали меня предоставлять вам по долгу чести распоряжаться моей жизнью. Отлично. Теперь, когда это право осталось за мной, я намерен поступить с вами, следуя тому же принципу. Вы будете находиться в моем распоряжении столько, сколько мне вздумается. Ни больше, ни меньше. Вы обязуетесь ждать до тех пор, пока я не найду нужным воспользоваться своим правом.
– Да. Но ведь это же черт знает что такое! Бессмысленное положение для генерала империи! – воскликнул генерал Феро с чувством глубокого возмущения. – Ведь это же значит сидеть всю жизнь с заряженным пистолетом в столе и ждать вашего распоряжения! Это же бессмысленно! Вы делаете меня просто посмешищем!
– Бессмысленно? Вы так думаете? – ответил генерал д’Юбер с ехидной серьезностью. – Возможно. Однако я не знаю, как этому помочь. Во всяком случае, я не собираюсь болтать об этой истории. Никто не будет и знать о ней, так же как и по сей день, я полагаю, никто не знает причины нашей ссоры. Но довольно разговаривать, – поспешно прибавил он. – Я, собственно говоря, не могу входить в обсуждение этого вопроса с человеком, который для меня теперь больше не существует.
Когда дуэлянты вышли на открытое место, генерал Феро несколько позади и с каким-то остолбеневшим видом, оба секунданта бросились к ним со своих позиций на опушке. Генерал д’Юбер, обратившись к ним, сказал громко и отчетливо:
– Господа, я считаю своим долгом торжественно заявить вам в присутствии генерала Феро, что наше недоразумение наконец улажено. Вы можете сообщить об этом всем.
– Вы примирились наконец! – воскликнули они в один голос.
– Примирились? Нет, это не совсем так. Нечто гораздо более связывающее. Не правда ли, генерал?
Генерал Феро только опустил голову в знак согласия. Оба ветерана переглянулись. Позднее днем, когда они на минуту очутились одни, в отсутствие их мрачно помалкивающего приятеля, кирасир сказал:
– По правде говоря, я очень неплохо разбираю своим единственным глазом, но тут я ничего не могу разобрать. А он говорить не собирается.
– Насколько я понимаю, в этой дуэли с самого начала было что-то такое, чего никто во всей армии не мог понять, – сказал кавалерист с отмороженным носом. – В тайне она началась, в тайне продолжалась, в тайне, похоже, и окончится.
Генерал д’Юбер возвращался домой широкими, поспешными шагами; однако он отнюдь не испытывал торжества победителя. Он победил, но у него не было чувства, что он что-то выиграл этой победой.
