Однако, стоило вновь задействовать грудь, как с абсолютной ясностью вырисовывалось, что ничего внутри нее не поменялось. Я лишь нашла временный способ избежать болезненного соприкосновения - не дотрагиваться до этого места, обходиться без оного, - однако, не исцелить его.
К обеду состояние недодыхания и вообще изрядной ограниченности в движениях стало весомо напрягать. Впереди маячила плановая смена в медкорпусе и две назначенных операции. Текущее положение опытного хирурга и определенно недурственной ведьмы необходимо было срочно менять, иначе владеющая словом раздраженная ведающая могла наворотить таких дел, что не отмоешься и вовек.
Дождавшись завершения занятий, забежав в столовую только для того, чтобы схватить быстрый перекус, я помчалась в медкорпус и укрылась в родной ординаторской.
Кабинет в настоящий момент пустовал, может, коллеги еще обедали или каждый просто был занят своим делом, слоняясь в разных уголках нашего не то, чтобы большого, но достаточно просторного здания.
Никто над душой не стоял, срочного ничего ни у кого не болело, значит, пришло время ведьме заняться собой.
Я устроилась на ближайшем стуле, разместилась максимально комфортно и задышала.
Грудная клетка пошла вверх, каждым милиметром пронзая острыми спицами внутренность левой груди. Хвала Великой Проматери, тянуло, стонало, корчилось только одно определенное место - чуть ниже от ареолы, смещаясь ближе к центру грудной клетки.
И… оно злилось.
Сейчас настроенная на этот центр жизни всем своим чутким вниманием, готовая его слышать и воспринимать, я ясно чувствовала эту пронзительно холодную злость.
Она ошпаривала. Опаляла так, что я снова сбежала дыханием в область живота, но краем сознания все же отметила ледяное стонущее пятно, расползающееся вокруг места ожога.
От одного этого замечания стало чуть легче.
Некая мрачная удовлетворённость пришла туда, где только что горело, холодило и кололо. Нечто звучащее, как: “Да неужели догадалась?! Решилась, наконец?! А мы уж заждались… заждались, когда же ты соизволишь сюда посмотреть!..”
И с такой реакцией моему сознанию весьма отвратительно. Меня и отчитали, как несмышленое дитя, и похвалили, что странным теплым потоком ответной благодарности отозвалось в груди.
И можно, конечно, побегать ещё от собственной злости, но хватит, я опускаю руки, предпочитая сдаться. Перестать убегать, прятаться, сражаться. И вместо этого почувствовать, увидеть и разобрать те завалы древних переживаний, что скопились во мне до туготы.
Я. Проваливаюсь. В боль.
Шагаю в нее, как в дверь, переступив порог которой, попадаю в пространство, где боль уже не верховодит. Там за главную та самая злость. А ещё грусть, да такая, что грудь стискивается к центру горячей рукой и кипит, бурлит, разбрасываясь шипящими и лопающимися пузырями.
Злая грусть или грустная злость.
Вы и такие бываете…
И я вас чувствую.
Стою посреди шипяще-плюющейся социальной системы и на себе, на своей коже, ощущаю ваши укусы.
Ваше желание рвать и метать.
Плеваться, материться, бесноваться…
От вурдалакового бессилия.
И беспредельной жалости к себе…
Себя действительно жалко. Хочу спастись, укрыться, уберечься от этой вовсе ненужной мне возни и хаоса.
Теперь остается только признаться самой себе про что же болит эта боль, про что же злится эта грусть, про что же грустит эта злость…
Вурдалакова социальная система!..
Меня-таки настигла расплата за несдержанность во время массовой терапии.
И пришла она оттуда, откуда не ждали ни я, ни заведующая больничным отделением госпожа Колисс, ни ректор академии господин Груней.
Доцент, вурдалак его пожри, Талл, не обнаружив в моем личном деле (и не поленился же туда заглянуть?!) ни объяснительной, ни выговора, ни какого-либо другого документа, констатирующего факт произошедшего нарушения правового порядка, созвал сторонний независимый врачебный консилиум, на котором мне влепили дисциплинарное взыскание, а также лишили уже спланированной летней практики и повышенной стипендии.
Степендию срезали вообще, то есть меня совсем, абсолютно, полностью оставили без материального содержания до конца учебного года. И как ни аргументировал ректор, привлекая внимание комиссии к тому, что я без родственных связей и сторонней матподдержки, что стипендия положена мне по праву успешного обучения и дополнительной практики в медкорпусе, все слова ушли в пустоту.
Вурдалакова комиссия! Вурдалаковы решения! Вурдалаков Талл со своей неуместной нормативно-правовой принципиальностью!
И вурдалаков Файт, который оказался действительно непричем в этой заварухе из личной неприязни Талла ко мне, подогретой ректорской протекцией.
Уфф, пока все мысли перебирала, как бусы на нитке, жалящая боль в груди отпустила. Исцелилась вместе с присвоением ей права на быть в моем теплом поддерживающем внимании.
Ну что, Лина-Малина, готова к трудовой обороне без фанатизма по части игнорирования должностных инструкций и бескорыстной самоотдачи, выходящей за грани профессиональной этики?
