Задохнувшись, он плакал, даже не зная, что это возможно — плакать, находясь в чужом сознании. Сжимая изо всех сил ту самую ниточку, петлёй обернувшуюся вокруг его шеи, стараясь не потерять связь с воспоминанием, с которого всё началось. Впитывая в себя мысли, чувства и боль Фрэн — каплю за каплей.
Любое событие со временем становится нечетким, будто выцветает, как картина, долго простоявшая на свету. Любая боль становится меньше, если ею поделиться с кем-то ещё.
И Дэйнар старался забрать себе как можно больше, потому что знал — тому, с кем этого не случалось, всегда проще пережить. Это не его тело несколько часов насиловали, не его… Хотя теперь казалось иначе…
— Теперь твоя боль — моя боль, Фрэн. Ты разделишь её со мной, и она перестанет быть такой мучительной, — шептал он. — Теперь твои воспоминания — мои воспоминания. Я буду помнить всё вместе с тобой… И забывать мы тоже будем вместе...
Кольцо, сдавившее Дэйнару грудь, слабело и отступало. Он улыбнулся, призывая на помощь собственные воспоминания — дождь, барабанящий по крыше, полумрак, робкую улыбку Фрэн, осторожные прикосновения и ощущение прозрачного, невесомого счастья.
Счастье. Да… Так это называется…
Слепящий свет вырвался наружу, захватил в плен сгусток сознания Фрэн, распутывая его, укутывая теплом те части, где было особенно холодно и пахло гнилью, и только один конец нитки продолжал обматываться вокруг шеи Дэйнара, связывая его Разум с её — навсегда.
— Дэйн…
Он медленно открыл глаза.
— Дэйн… — ещё раз прошептала Фрэн дрожащим от сдерживаемых слёз голосом. Оборотень улыбнулся и сжал руку девушки.
Очнулась. Остальное… неважно. Переживём.
Главное — очнулась!
— Тише, тише. Поплачь.
Её не пришлось долго уговаривать — Фрэн, всхлипнув, подалась вперёд и уткнулась носом в рубашку Дэйна. Чтобы секундой позже громко и отчаянно зареветь.
— Мне было так… больно…
— Я знаю.
— Я думала, это никогда не кончится…
— Знаю.
— Так грязно, противно, Дэйн!
— Уже всё позади.
Она на секунду оторвалась от его груди, чтобы заглянуть в глаза и, шмыгнув носом, тихо спросила:
— Ты не оставишь меня? Пожалуйста, скажи, что не оставишь!
Он рассмеялся, чувствуя себя так, словно заново родился.
— Конечно, не оставлю, Фрэн. Обещаю.
— Но я ведь теперь такая…
— Какая?
— Грязная…
Замерев на миг, Дэйнар нежно обхватил руками лицо девушки и, наклонившись чуть ниже, заглядывая ей в глаза, прошептал:
— Нет. Это они грязные, а ты — самая чистая на свете. Самая-самая, слышишь?
Фрэн кивнула и вновь расплакалась.
Примерно через полчаса она уснула. Здоровым, спокойным и совершенно немагическим сном. Сама, на руках у Дэйнара, и он аккуратно положил девушку обратно на постель и укрыл тёплым одеялом. А потом, не удержавшись, сделал так, чтобы она спала без снов. Пусть отдохнёт… от всего.
Когда оборотень вышел на улицу, наставник по-прежнему сидел на крыльце и курил.
— Она очнулась, — тихо сказал Дэйн, присаживаясь рядом.
— Я слышал, — так же тихо ответил Форс. — Как ты это сделал?
Он рассказал. И если бы на улице не было так темно, оборотень непременно заметил бы, какое искреннее изумление читается на лице наставника.
— Я просто очень хотел, чтобы Фрэн жила дальше. И жила нормально, а не как… растение. И подумал, что это поможет, — закончил Дэйн свой рассказ, словно оправдываясь.
Форс ничего не ответил. Молча загасил самокрутку, лишив их последнего источника света, бросил её в почти полную баночку для пепла и вздохнул.
— Знаешь, — сказал он спустя пять минут, поднимаясь с крыльца, — пойду-ка я спать. И тебе советую. Ложись на диване в гостиной, где Вейн обычно дрыхнет.
Дэйнар кивнул и поспешил в дом за наставником.
Примерно в это же время девушка, заснувшая в Арронтаре над учебником по языку орков, улыбнулась и, не открывая глаз, стерла с щеки медленно сползающую слезинку.
Лирин, как всегда, снился брат.
