– Тише, девочка, тише, малышка… Это ж надо было додуматься назвать тебя Бэтси… ну и выдумщица она, наша Лара, да?
Рахманов заговаривал собаке зубы, тянул к ней руку и чувствовал, как ему страшно. Чувство это – чувство страха – было почти позабытым, Рахманова оно неизменно возвращало куда-то очень далеко, в детство. Он мало помнил о своем детстве, но, кажется, тогда он боялся собак. И все же чувствовать страх – да хоть что-то чувствовать! – было невыразимо приятно. Это напоминало Рахманову, что он все еще живой. Даже опасение быть укушенным не умаляло радости от понимания, что он все еще живой.
Тем более что собака не укусила. Настороженный ее рык совершенно неожиданно сменился вдруг восторженным возгласом, будто Бэтси стала ручной болонкой. А раскрытой ладони Рахманова коснулся влажный прохладный язык и принялся вылизывать ее с усердием, которое тотчас отозвалось непонятной нежностью в сердце.
А потом его окликнули.
– Эй, барин, заблудились? Али ищите чего?..
Голос звучал не очень уверенно: видать, не часто приходилось видеть, как цепной пес лижет руки кому-то, кроме хозяйки.
Рахманова же будто врасплох застали и прочли все его потаенные мысли. Неприятное ощущение. Не ровен час, что расслышали и это его заигрывание с собакой…
Окликнул его Федька, двадцатипятилетний рослый парень – веселый, улыбчивый, однако с притаившейся в глазах хитринкой. Единственный из подручных хозяйки пансионата, кто был мужского полу. Он же здесь был за сторожа и держал в своей комнатенке за лестницей тульский пехотный «штуцер». Благо, в дело его пустить не пришлось еще ни разу. Федька же перед ужином облачался в голубую, в тон платьям горничных, ливрею и становился лакеем, дабы с пышностью отворить перед гостями двери в столовую.
Он же ухаживал за Лариной Бэтси да небольшой конюшней с двумя лошадьми и, ежели хозяйке или гостям требовалось ехать куда-то, обычно именно Федька обращался в кучера, усаживал их в ландо с алой непромокаемой крышей да и вез.
В настоящее время, что любопытно, ландо стояло нетронутым, несмотря на отъезд Юлии Николаевны. Это была вторая причина, по которой Рахманову был интересен Федька.
– Тебя и ищу, мил человек, – добродушно, изображая неловкую улыбку, отозвался он. – Горничная ваша сказала, будто ты свезти можешь куда нужно.
– Галка, что ль?
– Да-да, Галка.
– Ну, коли нужно, так свезу. А куда везти-то?
Рахманов кашлянул сконфуженно и значительно понизил голос:
– Туда, где повеселее. И, главное, чтоб… словом, чтоб там барышни были.
Федька ухмыльнулся, хоть и попытался ту ухмылку спрятать. Подсвечивая дорогу фонарем, махнул рукой, подзывая Рахманова, а после принялся вытягивать из закутка подле конюшни крытое ландо.
– Можно и туда, где барышни, – оповестил, не понижая голоса. – Только, барин, что ж вам Галка-то? Али не нравится?
Рахманов снова конфузливо закашлялся:
– Галка, право, это немного чересчур… немного слишком…
Федька на то не ответил, но по очередной его ухмылке было ясно: сам-то он никакого «слишком» в Галке не видит – всего в ней ровно столько, сколько и нужно.
– Есть тут кабачок один – хороший кабачок, веселый, – сообщил Федька много позже, уже когда запряг лошадь, сам уселся на козлах, а Рахманов, игнорируя коляску, подле него, – часа полтора езды будет. «Последний причал» называется. Едем?
Название это ничего не говорило Рахманову. Он не знал точно, где кутил в свою последнюю ночь убитый Стаховский, но, кажется, это был не «Последний причал». Да и от Тихоморска далеко.
Он покачал головой и поморщился:
– Странное название, не по душе мне… и так настроение ни к черту.
– Хех, так кабаков-то не на каждой версте! Не столица, чай! Еще один подальше есть, но дотудова ажно два часа добираться. «Париж». Устроит вас, барин?
«Париж»… Рахманов задумался. Название слишком пафосное для заштатного кабака. Впрочем, оно как раз могло заинтересовать франта, вроде Стаховского. Находится же он, судя по всему, на полпути из Тихоморска в пансионат.
– А барышни там бывают? – спросил у Федьки.
– Бывают, барин, бывают! – уже открыто посмеивался тот.
Путь неблизкий. В дороге сам собою завязался разговор, и Рахманову лишь оставалось подталкивать его в нужное русло.
– Хозяйка-то, Юлия Николаевна, никак сама коляской правит? – спросил он, постаравшись, чтобы замечание пришлось к слову. – Отчего ж ты ее не отвез?
– Хозяйка верхом поехала, – зевая, отозвался Федька. – Недалече, видать. В Болото, что ль, не знаю…
– Хм, а в пансионате говорят, будто в Тихоморск хозяйка уехала. Странно.
Рахманов ждал, что Федька поддержит, но тот ничего не ответил. Наоборот, взглянул отчего-то искоса и зевать прекратил. Лучше было бы повременить покамест с разговором, и Рахманов замолчал. Откинулся на жестком сидении и прикрыл глаза. В темноте сложно было разглядеть его напряженно сведенные брови, дрожащие веки, глаза под которыми беспокойно метались, наблюдая то те, то иные картины из жизни молодого кучера Федьки.
