– Приди… – зовет она, и Рахманов видит слезы в зеленых глазах. – Приди, не оставляй меня…
Рахманов не выдержал – подскочил в кресле, будто его ошпарили. И потом еще долго не мог отдышаться и сообразить где он, пытаясь отмахнуться от лица женщины перед ним.
– Митенька… Дмитрий Михайлович, да что с вами?! Вам страшное приснилось?
Очень медленно он понял, что перед ним Галина. Галина – а не
Огонь был всюду. Плавился воздух, дым щипал глаза и саднил горло, а оранжевые языки уже лизали каменные плиты, почти касаясь ступней. Вот вспыхнул яркой свечкой подол ее ночной рубашки, и Лара, потеряв всякое самообладание, истошно закричала.
И она пришла. Она всегда приходила, чтобы спасти ее. Та женщина, что, ничуть не жалея себя, голыми руками сбивала огонь с Лариной сорочки. Горели рукава ее простого серого платья, и вот под ними уже страшно пузырилась кожа… но женщина словно не чувствовала боли.
– Я тебя не брошу, крошка, никогда не брошу! – горячо зашептала она, когда взяла маленькую Лару на руки.
И все шла, шла вперед, сквозь пламя.
Жаль, что Лара уже не помнила ее лица… Помнила лишь крепкие сильные руки, что прижимали ее к груди, и ту уверенность, с которой она шептала: «Никогда не брошу тебя».
Она обманула, она ее оставила.
На смену той теплой и сильной руке пришла другая, с жесткими, твердыми, как металл, пальцами. Огня не становилось меньше – он был всюду, отчего Лара заходилась в истерике и все рвалась, рвалась прочь, к той другой…
Ее не слушали. Эта женщина крепко держала Ларину руку и неумолимо тащила ее дальше – туда, где огонь уже сожрал все живое. Зачем она идет вперед? Разве не видит, что там нет выхода, только огонь и смерть? Понимая эту простую истину, Лара визжала и отбивалась. Она знала как будто, куда следует идти, где найти спасение, но – неизменно была слабее той женщины, и вырваться никогда не удавалось…
А заканчивалось все одним и тем же: женщина, устав бороться, оборачивалась к ней. И тогда размытые, невнятные прежде черты превращались вдруг в до того знакомое лицо, что у Лары обмирало сердце… Глаза этой женщины, такие же мутно-зеленые, как у самой Лары, были полны гнева, а искаженные злобой губы произносили всегда одну и ту же фразу:
– Если не прекратишь, то оставлю тебя здесь! Хочешь этого?!
На какой-то миг время замирало. Пальцы вокруг ее запястья тогда слабели, и Ларе как будто предстояло решить: пойти ли ей с этой женщиной дальше? Или поспешить туда, где, как она думала, есть спасение? Но Лара не успевала решить. Никогда не успевала.
…Проснувшись – в поту, часто дыша, как после бега, – она резко села в постели, будто и сейчас готовая спасаться. Но ей повезло, это только сон. Пожара не было. Более всего Лара боялась, что однажды ее сон просто не кончится. Что она не успеет проснуться, и оранжевые языки пламени дотянутся до нее.
Откинув одеяло, она опустила ноги на пол и прошлепала босыми ступнями до журнального столика с графином воды. Пока пила, жадно глотая воду, зубы дробно стучали по хрусталю – Лару все еще трясло.
А искаженное злобой лицо, такое знакомое лицо, до сих пор стояло перед глазами.
Оставив стакан, Лара, как была босая, в тоненькой ночной рубашке, бросилась к секретеру, чтобы отыскать альбом для рисования. Привычными и ловкими движениями заточила карандаш, сдвинула занавеску, позволив утреннему солнцу ворваться на свою мансарду, и, устроившись здесь же, на подоконнике, принялась уверенными штрихами набрасывать черты этого лица.
Давненько она этого делала. Да и сон ведь не повторялся уж несколько месяцев – отчего вдруг сегодня?
Лара почти закончила. Она видела, что следует тщательнее проработать волосы, светло-русые с волной локоны; и еще выделить ту родинку над правой бровью. Маленькую, почти незаметную. Кажется, одна Лара и знала, что родинка все-таки есть. Но ей некогда было заниматься мелкими чертами – хотелось скорее увидеть полный образ, прорисовать глаза, чтобы понять. Понять, действительно ли она так похожа? Или это ее дикое воображение?
Но, отведя карандаш, Лара в этот раз совершенно точно признала – похожа. Безумно похожа. Для верности она даже спрыгнула с подоконника и подошла к зеркалу.
Когда-то давно, еще в детстве, ей казалось, что женщина – вторая женщина, та, что с жесткими грубыми пальцами, чье лицо заняло прочное место в памяти – и есть ее мать. Что Лара сама во всем виновата: неуемным плачем вынудила маму превратиться в злобную фурию. С годами пришло понимание, что все куда сложнее. Нет, мама – это та, первая, с волдырями на руках и горячим шепотом. Та, чьего лица она никак не может вспомнить.
А вторая… Лара смотрела на себя в зеркало и, чем старше становилась, тем отчетливей понимала – она и есть фурия из собственного сна. Ни сегодня, так завтра окончательно сойдут припухшие Ларины щеки – последний признак «детскости», – и тогда она станет точной ее копией.
Это она заставляет маленькую девочку делать сложный не по годам выбор. Это она тащит ее в пропасть, полную огня.
