— Я не очень высокого мнения о Моле Раме. Он слишком кичится своим званием хавалдара, согласен… Но вдруг ему удастся выставить тебя из общины? Что ты станешь делать? И ты с молодой женой попросил приюта у мусульман, хотя тебе известно, как они обманным путем похитили наших женщин во время раздела страны…
— Я совсем не думал о религии, лалла-джи, когда…
— В таком случае тебе следует думать чуточку больше над тем, что ты делаешь!
Доводы лаллы Бирбала были настолько хитроумны, что Панчи был почти готов признать, что он не прав. Он сидел, низко опустив голову. А лалла Бирбал воспользовался моментом, чтобы вбить ему в голову несколько других истин.
— На деревне говорят, что ты подаешь дурной пример другим деревенским юношам. Ты рос без отца, ты играл в карты, пил и бродяжничал. Я знаю, что мой сын перенял все эти дурные привычки от тебя… После свадьбы тебе следовало бы налегать на работу, поскорее расплатиться с долгами и слушаться старших, а ты…
— Я не мог больше жить вместе с дядей, лалла-джи, — пробормотал Панчи. — Он хотел завладеть всем имуществом… Должна же быть справедливость на земле!
— Ты преувеличиваешь, Панчи. Он не настолько плох! — сказал Бирбал. — Теперь наша страна свободна, и в ней царит справедливость…
— Да, конечно, лалла-джи, в Индии царит справедливость! — сказал Панчи саркастически. — Сам народ виноват в том, что не может воспользоваться этой великой справедливостью. Стоит только захотеть… Ведь никто не заставляет крестьянина залезать в долги! Ему дана величайшая свобода выбора: брать в долг или не брать!
— Вот чай. Пей и перестань сердиться на своего дядюшку. В конце концов, Мола Рам для тебя старший, и он твой опекун.
Панчи взял стакан теплого чая и выпил его залпом. На него сильно подействовали обвинения Бирбала. А Бирбал возобновил атаку. Поерзав на стуле, он сказал:
— Теперь слушай дальше… Если Мола Рам действительно имел намерение лишить тебя имущества, это, конечно, плохо. Но, покинув его, ты потерял и то немногое, что имел. Кто поверит тебе теперь?.. Твой дядя служил в армии и поэтому получает пенсию от правительства. Это была хоть какая-то гарантия уплаты процентов, когда я взял в заклад твою землю и ссудил тебе пятьсот рупий. Я не вижу на этой земле урожая, из которого ты мог бы выплатить мне хотя бы часть процентов, не говоря уже об основном капитале. Что же касается земли… Видишь ли, по закону я не имею права приобретать годную для обработки землю. Достаточно мне хлопот с манговым садом, который я купил. Так вот, имею ли я гарантию того, что ты когда-нибудь вернешь мне эти деньги?
— Вообще-то говоря, я и пришел…
— Попросить взаймы, конечно! А то я не знаю!
— Не совсем взаймы, лалла-джи. Я хотел заложить у вас пару хороших золотых серег.
— Так, так, сын, ты думаешь, деньги растут на деревьях. Но даже и в таком случае у меня было бы их не густо, потому что деревьев в моем манговом саду не так уж много. Я вложил немало средств в кирпичный завод… А дела нынче идут неважно. Впрочем, я охотно посмотрел бы твои серьги… Можешь оставить их мне в счет уплаты процентов по закладной…
— Я не принес их с собой, они в ушах у жены, — вынужден был соврать Панчи. — Я только пришел спросить, возьмете ли вы их в залог и сколько за них дадите?
Лалла Бирбал был слишком хитер, чтобы поверить этой выдумке, но и не мог заставить Панчи выложить драгоценность из кармана. Он лишь скорчил кислую мину, словно спохватившись, что зашел слишком далеко, и сказал:
— Я не бог и не могу взвесить их, когда они болтаются у нее в ушах. Принеси их, и если они чего-то стоят, я возьму их в погашение долга и, может быть, немного дам тебе наличными.
Панчи, с яростью и изумлением наблюдавший за хитрыми попытками ростовщика поставить его в безвыходное положение, с радостью ухватился за открывшуюся перед ним возможность улизнуть.
— Если я смогу уговорить жену расстаться с ее единственной драгоценностью, я принесу эти серьги вам…
— Если твое возвращение так же сомнительно, как исход твоих переговоров с женой, пожалуйста, не забудь прислать в течение ближайших десяти дней полагающиеся мне проценты…
Стараясь не смотреть в глаза лалле Бирбалу, Панчи почтительно, с необычайно смиренным видом распрощался с хозяином и вышел.
Не имея возможности заложить серьги лалле Бирбалу, Панчи был вынужден пойти на следующий день к ростовщику Большого Пиплана Джавале Прасаду и предложить ему их. Для поддержания духа он взял с собой Рафика, который сидел без заказов по причине застоя в торговле гончарными изделиями и с радостью согласился прогуляться.
