Мы одновременно потянулись за подносом, на котором я изобразила волны и пляж, и вместо того, чтобы ухватиться за поднос, взяли за руки друг друга. Мгновение мы смотрели друг другу в глаза, и казалось, будто я не руки его держу, а оголенный провод ЛЭП и все двести плюс вольт бьют по моему телу. Отдернув пальцы, я достала поднос.
– Я серьезно, Агата, это же шедевр!
Я уже не знала, куда себя деть от смущения. Еще никто не видел моих работ, потому что я жутко стеснялась и боялась услышать критику или что-то в духе: «Тебе что, заняться больше нечем?» Хотя, конечно, в деревне и показывать было особо некому. Коровам? Индюшкам? Так что услышать столько похвалы от Дани было приятно до щекотки и рдения.
Даня добрался до бижутерии.
– За эти сережки моя сестра могла бы и убить, – хохотнул он, выбирая подобные моим с незабудками сережки. В них я использовала засохшие цветы цикория.
– Забери их. Подари Саше, – не раздумывая, предложила я.
– Нет, ты что! – воскликнул он, как ошпаренный.
– Серьезно, Дань, пожалуйста. Пусть они будут у Саши. Все равно пылятся никому не нужные, пусть хоть Сашку порадуют, – улыбнулась я, и он нехотя запихнул сережки в карман шорт.
– Спасибо, Агат. Обязательно ей передам. Так что насчет продажи? – настаивал он.
– Я подумаю.
– Ты могла бы отправлять посылки почтой, сейчас это проще простого! А когда поступишь и переедешь…
– Я не перееду, – оборвала я, заводясь.
– В смысле?
– Я буду жить здесь.
– А как же университет?
– Не все родились с московской пропиской, знаешь ли, – перешла на грубость я, – и не всем суждено стать студентами высших учебных заведений.
– Но… – Даня позволил себе взять меня за руки. – Ты же не можешь жить здесь вечно, в двадцать первом веке.
– А если я этого
Даня умолк, сверля меня взглядом. Может, понял, что выбрал неудачную тему для разговора.
– Прости, – наконец сказал он. – Я уезжаю в конце августа и…
– Что? – тихо спросила я.
Но Даня стушевался, сжав пальцы в кулак.
– Ты все-таки подумай над тем, чтобы продавать изделия. Не лишний заработок, – в итоге сказал он.
Как хотелось выместить всю свою злобу, но, слыша его искренний голос, без издевок и подначек, нотки сожаления и грустный взгляд, я не смогла проронить ни слова.
– Эй! Агата!!! – послышалось с улицы.
– Это Виталик, – в панике прошептала я. – Пожалуйста, можешь уйти? Не обижайся, но не хочу, чтобы он увидел все это и узнал, чем мы занимались.
– Знаешь, обычно люди переживают, как бы их не застукали за другим занятием, – хмыкнул Даня.
– Пошляк! – фыркнула я. – Хватай часы!
Даня прижал часы к груди и следом за мной вышел из дома. Виталик, который сначала улыбнулся мне, а затем, увидев Даню, скривился, стоял у забора в широкой толстовке красного цвета и спортивных штанах. Глубоко затянувшись сигаретой, он выпустил кучу дыма.
– Привет, Виталь! – махнула рукой я.
– Здорово, – поприветствовал его Даня, но руку не протянул.
Виталик промолчал, смерив его взглядом. Слава богу, Даня не стал дожидаться ответа, бегло подмигнул мне с улыбкой и ушел, не оборачиваясь.
– Чего хотел? – спросила я.
– Что он тут делал? И где дедушка?
– Полегче, дружок! Что за допрос?! Даня в гости заходил.
– И чем вы занимались?! – взбунтовался Виталя.
Мне вдруг захотелось сорвать пучок крапивы и заткнуть его наглый рот!
– Тем, о чем вслух не говорят, Зеленцов! – выкрикнула я. – Ты меня довести решил?! Зачем пришел?!
То ли закат так отразил тени, то ли и впрямь лицо его побагровело.
– Хотел погулять позвать.
– Ну, пойдем, что стоишь-то?!
Сложно было назвать это прогулкой. Мы плелись друг за другом, пока не дошли до Димы, а у Димы сели играть в приставку по очереди. И все это время у меня зудела макушка, словно Виталик сверлил в ней дыру своими глазищами.
В ту ночь, когда Виталя прервал нашу с Даней встречу, я плакала впервые за семь лет. Не роняла скупые слезы, а рыдала в подушку, хоть в этом и не было необходимости – дедушка все еще был в гостях.
Бывает, ты привыкаешь к той жизни, которая у тебя есть, и не видишь другой. Смирно принимаешь ее, не требуя больше и не прося взамен. А потом появляется кто-то или что-то. И ты осознаешь, что так глубоко зарыл мечты и грезы, закопал и застелил газоном, чтобы больше никогда их не увидеть.
Я старалась быть благодарной и терпеливой. Такой и останусь, но той ночью на меня обрушилось все! Я устала пересаживать дедушку в ванную, заниматься хозяйством все эти годы, у меня в пятнадцать лет уже неистово болела спина, и я видела голую задницу дедушки чаще, чем улыбку на своем лице. Да, дедушка протестовал. Да, Мартыныч и дальние родственники помогли нам установить туалет, которым дедушка мог пользоваться самостоятельно. Да, я любила дедушку больше всех на свете, единственного во всем мире. Но… в ту ночь мне показалось, что у меня опускаются руки.
