Он взял ее за руку, сел на нижнюю ступеньку и потянул к себе. — Я слышу его, громко и отчетливо. И всегда слышал. Неважно, где я нахожусь, я слышу его. Даже сейчас.
— Твоего отца?
— Ты знаешь, что нужно делать, если кто-нибудь умирает? — Он испытующе посмотрел на нее, как будто ждал, что она, еще до того, как узнает в чем дело, посмеется над его словами.
Хелен покачала головой. Глаза Риза напомнили ей глаза его отца и ее сына. Она не смеялась.
— Нужно накормить духов, — сказал он ей тихо, устремив взгляд на далекие мирные холмы, начинавшиеся сразу за конюшней. — На самом деле нужно разложить для них еду, чтобы они оставили тебя в покое. Даже если никто и не умер, мир духов существует и соприкасается с нашим, но таким образом, что мы не можем ни увидеть их, ни коснуться, ни понять. Во всяком случае, он не мог.
— А ты можешь?
Не глядя на нее, он покачал головой: — Наверное, нет. Какое-то время я совсем не думал о таких вещах. Я был занят… занят этой жизнью, деловой жизнью. Сомнительной хорошей жизнью, которой я тоже не мог ни увидеть, ни коснуться, ни понять. Я знаю только… — Он рассеяно поглаживал руками джинсы, а она думала о том, какой мягкой казалась ткань под его смуглыми руками. — Когда я был мальчишкой, мы часто охотились, отец и я. Если мы подстреливали оленя, он всегда отрезал кусок мяса и оставлял его для
— Подстрелил оленя?
Он покачал головой: — Я накормил духа цыпленком. Сегодня рано утром я ходил на кладбище. Конечно, вместо цыпленка должна была быть
Хелен тоже улыбнулась.
— Не знаю, почему я тебе все это рассказываю, — сказал он. — Десять лет назад я бы не рассказал об этом никому из твоего мира.
— Это было…
— Точнее тринадцать лет назад. Я знаю, — он опять потянулся за ее рукой.
Она позволила ему взять ее и, на мгновение сжав его руку, легко поднялась со ступеньки, все еще прижимая к груди свою одежду. Дружественное, но прощальное пожатие.
Он засмеялся: — Ты боишься меня, Хелен?
— Конечно, нет, — сказала она слишком быстро и тоже засмеялась. — Даже сейчас, когда я, скажем так, не совсем одета, я чувствую себя в безопасности. Это свойственно женщинам.
Он кивнул, заинтересованный, но не убежденный.
— Поэтому мне лучше одеться.
— Хорошая мысль.
Она поднялась на крыльцо, остановилась, и теперь стояла прямо за его спиной. Ей хотелось, чтобы он что-нибудь сделал. Она не знала, что, но хоть что-нибудь.
— Если ты не хочешь слышать ничьи голоса, тебе, наверное, нужно отказаться от этого назначения.
— Это вызов? — Он поднял на нее глаза и долго изучал, пока она не испугалась того, что он может прочитать в ее глазах. — Ты считаешь, что я теперь его боюсь? Ты думаешь, что если я бросил на землю кусок мяса, я… — он покачал головой, и яркий огонь в его черных глазах потух. — Я сделал это просто так, на всякий случай. Разве это может что-то испортить?
— И это помогло?
— Ничего не изменилось, — он пожал плечами. — Просто какая-то цепь из ничего. Ничего не связано с тобой. Ничего не связано с духами. Ничего не нужно бояться. — Он рассмеялся невесело и встал: — Ничего, кроме сбежавшего горе-водителя. Ничего, кроме тела, гроба и ямы в земле. Ничего, кроме друга…Чертова уйма таких «ничего», когда ты думаешь об этом. — Их глаза встретились. И опять вспыхнул огонек: — И ты, Хелен, совсем не мышка в норке. Это уж точно.
Ну, хорошо, а как насчет волка в овечьей шкуре? Хелен не могла рассказать Ризу, что она, в действительности, делала здесь, и, конечно, она сделала плохой, даже глупый ход, когда намекнула о своих подозрениях по поводу смерти его отца. Что она хотела доказать? Как и все остальные, она глупо надеялась, что он еще какое-то время поживет здесь. Неужели она ничем не отличается от тех, кто жаждет хотя бы постоять в его тени, услышать его шутку, погреться в лучах его улыбки, только потому, что он — это он? Неужели он царит во всех сердцах так же, как он царит в ее сердце?
Она играла с огнем и понимала это. Это был риск, на который она не могла осмелиться. Она была не просто женщиной, влажной после горячего душа, в его рубашке, которую, она была уверена, он носил, потому что она чувствовала его запах и его… Проклятье!