Ему вдруг вспомнилось, как однажды во время прогулки в квартале под названием Сератиум они с родным отцом Героном зашли в синагогу. Храм был богато украшен, и в нем открыто проповедовали новую странную религию, которую создал еврей по имени Христос. Надо сказать, что в то время, когда Герон с сыном зашли в церковь, отношение римских властей к христианам уже не было терпимым и проповеди велись с величайшей осторожностью. Василий был очень удивлен, что в отличие от молящихся в Саду Дафны[3], которые низко кланялись огромным бронзовым статуям богов, христиане, напротив, высоко поднимали головы и вглядывались в вышину, будто там видели что-то прекрасное. В такой позе люди пребывали довольно подолгу. При этом они распевали простенькие гимны о любви и прощении и были так очевидно счастливы и искренни в своей вере, что даже Герои не выдержал и прошептал сыну:
— Эти христиане странные люди, но было бы неплохо, если бы и нам перепало от их странности.
Проповедь читал маленький бородатый человек. Временами его голос был низким и звонким, как звук горна, а иногда уподоблялся грохоту штормовых волн, со всей силой необузданной стихии разбивающихся о рифы. Казалось, его глубоко посаженные живые глаза сами наблюдали те чудеса, о которых он повествовал. Проповедник не был уроженцем Антиохии, акцент скорее выдавал в нем римлянина. Кто-то в зале прошептал, что его зовут Павлом и явился он из Тарса[4].
Все время, пока Павел говорил, в храме царила гробовая тишина. Отец Василия Герон едва смел дышать и только один раз, вцепившись мальчику в руку, прошептал:
— Сын мой, сын мой! Разве такое возможно? Разве может быть на свете один Бог? Один-единственный Бог любви и света?
Василию, а тогда еще Амброзию, было всего шесть лет от роду. Он ничего не понял в словах проповедника, а внимание его притягивал совсем другой человек в зале. Тот, что стоял поодаль от остальных. У него был широкий лоб, добрые глаза, а улыбка столь светлая и добродушная, что, казалось, в ней участвовал каждый волосок его рыжей окладистой бороды. Человек внимательно оглядывался по сторонам, всматриваясь в лицо окружавших его людей. Казалось, незнакомец хочет познакомиться с верующими или хорошенько их запомнить.
Вернувшись в свой дом, состоявший из одной заставленной комнаты, где ютилась вся большая семья, Герон никак не мог успокоиться, впечатления просто переполняли его.
— Я только что слышал, как один человек читал удивительный текст! — заявил он с порога. Глаза его были мечтательно устремлены вверх.
Жена быстро охладила его энтузиазм.
— А, христиане! — воскликнула она с презрением. — Да это ни на что не годные людишки. Видала я одну такую у себя в деревне, Ее закидали камнями. И я тоже швырнула один. Понял, что происходит с людьми, исповедующими эту ересь?
— Но этот Иисус совершал настоящие чудеса, — запротестовал Герон. — И те, кто следует его учению, тоже умеют изгонять дьяволов. Паралитики у них начинают ходить, а слепые — видеть!
— «Чудеса», — с иронией передразнила его жена. — Когда мой камень попал в лицо той женщине, оно все почернело, кровь потекла. Почему же ее-то не спасло никакое чудо? Вот колдун Симон тот действительно совершает чудеса! Хотя… ну их — все они шарлатаны.
Больше они никогда не ходили в синагогу, но одна деталь проповеди навсегда осталась в памяти Василия, не давая забыть этот короткий эпизод. Это было лицо того человека с бородой. Мальчик видел его перед глазами как живого, хотя лицо собственного отца с годами почти изгладилось из его воспоминаний. Василий решил, что причина в том, что ему одному удалось увидеть свет, который излучал рыжебородый, услышать волшебную музыку, к которой остальные остались глухи. Прошло много лет, но он не мог забыть этого человека.
Продавец сладостей был поразительно похож на того незнакомца.
Пока Василий, сидя на балконе, наблюдал за жизнью, купающейся в солнечных лучах площади, руки его не оставались без дела. Куском древесного угля на тонком папирусе или обрывке ткани он четкими резкими линиями изображал то надменного римлянина в длинной тоге, то гордого номада[5] в высоком тюрбане, то нищего с бегающими от страха глазами, то гладиатора, с животной грацией спускавшегося по ступеням амфитеатра, построенного самим Цезарем. Все эскизы Василий относил в свою комнату, раскладывал по полу и отбирал лучшие. Они позже служили набросками для его глиняных фигурок.
Однажды на наблюдательный пост сына поднялся Игнатий. Пробормотав какое-то извинение, он присел на выложенный разноцветными плитками пол. Подобрав разбросанные кругом рисунки, он стал внимательно изучать их. Грубое лицо торговца осветила радостная улыбка. Он был явно доволен работами Василия и от удовольствия даже несколько раз прищелкнул языком.
