Василий шел к гробу отца с неподдельным ужасом. Игнатий запретил себя бальзамировать. Таково было его последнее желание. Он ни за что не хотел, чтобы его мозг вытаскивали через нос. Он считал, что разум слишком хорошо и долго трудился для него, чтобы заслужить почетное право оставаться после смерти хозяина на своем месте. Кроме того, он был уверен, что мозги пригодятся ему в том — другом мире, куда он направлялся. Согласно его воле тело торговца обмыли, натерли восточными благовониями, а потом завернули в широкие бинты, пропитанные воском.
Слуги приняли все предосторожности, чтобы душа покойного примирилась с миром. В головах ложа, на котором лежало тело, зажгли высокую свечу. Пламя ее было светлым и ровным. Бинты припудрили солью, чтобы обмануть алых духов, когда те соберутся подобраться к душе умершего. Ведь соль считалась веществом живых. На всякий случай, предвидя бой с духами, руки Игнатия сжали в кулаки.
За годы, проведенные в белом дворце, Василий привязался к отцу. Поэтому при виде этого всегда живого, а сейчас белого и неподвижного лица юноша заплакал. Жаль ему было не только Игнатия, но и себя самого. Ведь в лице умершего он потерял не только богатого и доброго отца, но и хорошего друга. При жизни в облике Игнатия было что-то грубое, даже жестокое, а смерть, как ни странно, не только не подчеркнула его резкие черты, а смягчила и разгладила их, придав Игнатию некоторую величественность. Казалось, красота, свойственная их народу, красота, к которой Игнатий так стремился, в благодарность совершила чудо, облагородив его образ. Постояв некоторое время у изголовья отца, Василий через пустынные комнаты вернулся в свою каморку, чтобы в уединении предаться горю. Как ни удивительно, он нашел у себя на чердаке Персею. Это говорило о многом, ведь женщина так давно болела или по мнительности считала себя больной, что на самом деле очень ослабела и почти не выходила из своих покоев. Ей было непросто подняться в комнату сына. Несмотря на то, что все его мысли были заняты горем, Василий все-таки отметил про себя, что она ужасно худа и измождена.
— Сын мой, — с надрывом произнесла Персея, — ты, конечно, прав, что оплакиваешь его. Игнатий был хорошим мужем и хорошим отцом. Только умоляю, оставь немного жалости и для меня.
Молодой человек с удивлением поднял голову и посмотрел на мать. Такой он не видел ее еще никогда: Персея была не просто печальна или подавлена, во всем ее облике сквозили страх и неуверенность.
— Что ты, мама, — запротестовал он, — неужели ты могла усомниться во мне хоть на минуту. Ты же знаешь, как я люблю тебя!
— Да, — быстро ответила она. — Знаю. Но теперь все так изменилось. Ты станешь хозяином всего, что принадлежало отцу. Будешь ли ты любить меня и дальше, как прежде? Будешь ли так же добр ко мне, как был он?
— Я просто не смогу относиться к тебе по-другому.
— Обещания даются легко, — от страха ее голос стал неприятно скрипучим. — Но едва богатство и власть попадают в руки мужчин, они так меняются. Все! Все! Я не раз видела, как это происходит. Это случилось с моим отцом, потом — с братом. Я была благодарна судьбе, что мой муж оказался другим человеком. Все годы, что я прожила с ним, я была счастлива и не уставала благодарить небо, что оно избавило меня от опеки брата. Как я могу поверить тебе на слово?
Василий никак не мог понять беспокойства Персеи. Естественно, выходя замуж за Игнатия, она принесла с собой в дом неплохое приданое и к тому же имела право на значительную часть наследства. Какую власть он мог иметь над этой женщиной, для юноши это оставалось загадкой. Он решил поговорить с Квинтием. Римлянин был молодым человеком, но все знали его как способного и умного, даже Игнатий как-то обронил:
— Этот юноша знает больше, чем все мы, вместе взятые! Иногда мне кажется, что он знает все!
Квинтий всегда был занят важными делами, ему было некогда обращать особенное внимание на Василия с его мечтами и художественными штудиями, но они давно испытывали друг к другу какую-то нежную взаимную симпатию.
Обычно секретарь работал в маленькой клетушке, дверь из которой вела в круглый зал, где Игнатий проводил совещания с торговцами. И на этот раз Василий нашел Квинтия именно тут. У стены из голого камня стоял стеллаж, заваленный невообразимым количеством бумаг, рулонов папируса и документов. Все было на первый взгляд как обычно, но Василий по-настоящему поразился. Впервые за все эти годы Квинтий сидел за пустым мраморном столом и ничего не делал! Квинтий ничего не делал! Он праздно сидел за столом! Как выяснилось, сюрпризы на этом не закончились. В глазах секретаря Василий прочитал те же неуверенность и страх, что были написаны на лице его матери.
— И ты тоже? — воскликнул он. — Неужели я так плох? Так опасен? Я только что говорил с матерью, которая уверена, что я на днях превращусь в тирана. Ты, очевидно, согласен с ней и разделяешь ее опасения?
