– Я тоже обычно сначала во всем виню себя, – проговорила Камба. Она по-прежнему ходила с бритой головой в знак траура, но уже надела золотые сережки. – Только вот мир редко бывает так прост, чтобы держаться на нас одних. Пэнде сыграл свою роль. Он рассказал вам, что ваш разум скован и что это проблема, но предпринял ли он хотя бы малейшую попытку вам помочь?
– Он этого не заслужил, – сказала я, не понимая, к чему она ведет.
– Конечно, нет, – ответила Камба. – Но вы тоже не заслуживаете нести груз вины на плечах. Иногда люди стараются как могут, но все заканчивается не так, как хотелось бы.
Пока я обдумывала ее слова, к нам подошел Ингар. Он широко улыбался. Я уступила ему место рядом с Камбой.
– Я думаю, мы можем сделать так, чтобы старику было комфортно ехать домой, – сказал Ингар. – Есть специальные кареты для инвалидов: у них хорошие пружины и они почти не трясутся. Я попрошу у Флоксии, чтобы она достала нам такую. Если есть люди, которые родились, чтобы торговаться, так это она.
Я заметила, какие местоимения он использовал.
– Вы возвращаетесь в Порфири, Ингар?
– Я слишком мало времени провел в их библиотеке, – сказал он и поцеловал Камбу в щеку. Камба поцеловала его в лысую макушку.
– Но ваша библиотека теперь здесь, – сказала я и, к своему удивлению, поняла, что хочу, чтобы он остался.
Его глаза виновато смягчились.
– Я уже прочитал все книги в
– Разумеется, – сказала я. – Что за глупости я говорю.
Я обняла их обоих. Камба долго не отпускала меня из объятий.
– Приезжайте к нам в гости, – предложила она. – Для вас в нашем саду всегда найдется место.
– Спасибо, сестра, – произнесла я сдавленным голосом.
Порфирийцы подготовились к отъезду за три дня. Отпускать их было больно, но больнее всего было прощаться с Абдо.
Этот мальчик, да благословят его святые, не умолкал с того момента, как встретил нас на холме, но теперь он, по крайней мере, научился шептать. Это было непростой задачей: он мог транслировать свой голос на весь город, если бы захотел. К каждому из нас то и дело обращался его жутковатый, бестелесный голос. Чтобы научиться говорить тихо или только с несколькими людьми за раз, требовалось больше практики.
Накануне отъезда порфирийцев я зашла в маленькую гостиную в королевском крыле дворца, где уже сидели Киггз, Глиссельда и Абдо. Последний, похоже, наконец осознал, что уезжает, и вел себя тише, чем обычно. – Мы будем рады, если ты останешься, – ласково сказала королева. – Мы можем дать тебе множество возможностей проявить свои таланты. Может быть, даже найдем применение твоему озорству.
Абдо покачал головой:
– Мне нужно вернуться домой. – Он опустил взгляд на руки – здоровую и неподвижную, – которые держал на коленях. – Мне нужно помириться с матерью. Когда я увидел… – Он замолчал, подбирая слова. – Каково было вам, Фина, когда вы открыли свое сознание и все увидели?
Кровь прилила к моим щекам. Я еще ни с кем этого не обсуждала, не считая того, что сказала Киггзу (теперь вспоминать те слова было неловко). Я чувствовала, что не в силах об этом говорить.
– Все озарил яркий свет, и… эээ… Представьте, каково бы было увидеть музыку или мысль.
Глаза Глиссельды устремились вдаль, будто она пыталась это представить. Киггз наклонился ко мне, упершись локтями о колени, и спросил:
– Это было словно Небеса?
Его вопрос застал меня врасплох, но у Абдо нашелся ответ:
– Так их описывали ваши святые. Мне же это напомнило наших богов – не буквально, не так, как их ваяют в статуях. Я имею в виду трепещущее пространство между ними, где Неизбежность превращается в Случай, а Случай перетекает в Неизбежность. Мир становится таким, каким должен быть, и таким, каким иногда бывает, и это одно и то же. Все вокруг правильно и соединено между собой, и ты понимаешь все это и любишь, потому что сам находишься во всем, а все находится тебе.
– С любовью ко всему миру, – проговорил Киггз, цитируя Понтеуса.
Именно это я и ощутила тогда – я едва не заплакала от воспоминаний, – но даже красноречивое описание Абдо не полностью это объясняло. Такие вещи нельзя сказать словами. Небеса, боги – все эти концепции были чересчур узки.
– Так что же ты будешь делать после того, как помиришься со своей мамой-жрицей? Будешь служить в храме, который когда-то высмеивал? – Когда я облекла мысль в слова, они прозвучали грубо, но я не представляла, как Абдо смог бы уместить все, что он испытал, в ограниченное пространство храма.
Но, с другой стороны, я же в себя как-то уместилась.
– Что-то вроде того, ответил Абдо, улыбаясь.
– Я думаю, это чудесно, – провозгласила Глиссельда, приподняв подбородок и строго на меня взглянув. – Если ваши жрецы хотя бы чуть-чуть похожи на наших священников, Абдо, в этой профессии нужны такие добрые люди, как ты. У тебя получится помочь своему городу.
Я не могла понять, то ли все это казалось мне плохой задумкой, то ли я просто чувствовала, что буду ужасно по нему скучать.
