Серебряная кровь полностью

Абдо снова зашагал вперед, выгнув шею и прищурившись. Наконец он вскрикнул: «Да, вижу! – и указал на покосившуюся деревянную хибару. – Сквозь это здание».

– Он внутри? – спросила я, не веря своим ушам. Я и не представляла, что этот свет, который я не могла разглядеть, горел так ярко.

Абдо пожал плечами:

«Скорее, движется позади».

Мы обогнули постройку с восточной стороны, и Абдо сказал: «Нет, не сюда. Он идет на запад». Я побежала за ним по переулку, захламленному и вонявшему прокисшим луком; сначала он вел на запад, но вскоре свернул на юг.

«Не туда, – произнес Абдо. – Я вижу его свет сквозь стены, но не понимаю, по какой дороге он идет. Это как лабиринт. Мы не в том проходе».

Несколько тупиков спустя мы свернули на грязную улочку, которая была шире предыдущих, и увидели вдали человека в длинном кожаном фартуке и широкополой шляпе, удалявшегося от нас. Абдо взволнованно схватил меня за руку и указал на него: «Это он!» Мы побежали вперед, разбрызгивая содержимое сточной канавы и поскальзываясь на грязи. Мы оказались на самом краю города. Здесь сельская местность уже начинала вступать в свои права: мы увернулись от свиньи, которая брела по дороге, и обогнули стайку жалобно пищащих цыплят. Передо мной прошел мул, нагруженный хворостом. Он на пару секунд загородил мне обзор, но я успела протиснуться мимо него, чтобы заметить, как объект нашей слежки спускается по лестнице и ныряет в подвал полуразвалившейся церкви.

Ну, разумеется. Никто не станет выделять больничные койки зараженным чумой.

Я добежала до облезлой двери как раз в тот момент, когда веревку от щеколды снова просунули в отверстие. Я схватилась за нее, но ничего этим не добилась и только поранила руку узелком.

«Я вижу сияние прямо за дверью», – сказал Абдо, рисуя невидимый контур на грубо отесанной двери.

Я постучалась, но дверь не открывали. Нагнувшись, я заглянула внутрь сквозь отверстие в щеколде и увидела тускло освещенный склеп. Между массивными могильными плитами, под которыми покоились священнослужители, и объемными колоннами, поддерживавшими потолок, виднелись соломенные тюфяки. На каждом из них лежали несчастные с распухшей шеей, отекшими глазами и омертвевшими пальцами, сжатыми в кулаки. Монахини – судя по их желтым одеяниям, это были сестры святой Лулы – осторожно обходили умирающих, подавая им воду или слезы мака[2].

Только сейчас я услышала стоны и ощутила трупный запах.

В этот момент Зяблик рывком открыл дверь, и я едва не упала. Жуткое лицо с клювом уставилось на меня большими стеклянными глазами – на нем была чумная маска из мешковины с линзами, вставленными в специальные прорези, и длинным кожаным клювом, набитым лекарственными травами, которые защищали доктора от болезнетворных запахов. На кожаном фартуке и перчатках виднелись пятна, а его глаза за стеклянными линзами были на удивление голубыми – и добрыми. До меня донеслось несколько приглушенных слов, сказанных на нинийском.

– В-вы говорите на гореддийском? – спросила я.

– Обязательно просить вас уйти на двух языках? – спросил он, с видимым усилием переходя на другой язык. Его голос по-прежнему глушили кожаная маска и настоящий клюв, скрытый под ней. – Неужели вам недостает вони, мерзости и здравого смысла, чтобы понять, что лучше держаться отсюда подальше?

– Мне нужно с вами поговорить, – сказала я и выставила ногу вперед, потому что он явно собирался снова закрыть дверь. – Не прямо сейчас, разумеется. Но, возможно, вы найдете для меня немного времени, когда закончите с делами?

Он печально рассмеялся:

– Когда закончу? Как только я выйду отсюда, отправлюсь к больным проказой. А потом буду разрываться еще между дюжиной мест, куда мне нужно попасть. Бедные так сильно нуждаются в помощи, а вокруг так мало людей, которым есть до них дело.

Достав из корсета кошелек, я протянула ему серебряную монету. Он посмотрел на нее, одиноко лежавшую на его поношенной перчатке. Я дала ему еще одну.

Доктор склонил голову набок, словно птица, которая прислушивается к шорохам, чтобы найти червячка.

– Почему же вы сразу не сказали? – спросил он, кивком указывая на Абдо.

Я взглянула на Абдо, но юноша не обратил внимания. Он с мольбой смотрел на доктора.

– Я найду ее дом, – сказал Зяблик. – Но я освобожусь не раньше вечера. – Доктор поднял на меня скрытые за линзами глаза, аккуратно подвинул мою ногу замызганным мыском сапога и захлопнул дверь.

– Что ты сказал доктору Зяблику? – спросила я у Абдо, когда мы пошли прочь от церкви.

«Что мы – такие же, как он, – мечтательно произнес Абдо, взяв меня за руку. – Он придет: любопытство – часть его натуры. Мне понравилось его сознание. Оно очень доброго цвета».