Насколько она знала, парень все еще живет в западной Ирландии — с родителями у него какие-то нелады. Об этом говорила мама незадолго до смерти. А ей сказала Эйлин О'Хаган. Все держалось в строжайшей тайне, но правда заключается в том, что парень бросил родной дом и уехал из Англии — и не куда-нибудь, а в то самое захолустье, из которого когда-то вырвался его отец. В те места, откуда родом и Фрэнк. Морин приказала себе бросить глупости. Если даже парень приехал в Лондон, он наверняка в Пиннере, помогает расставлять столы к празднику. Довольно фантазировать и мерить Лондон той же меркой, что Дублин. Не далее как сегодня утром в гостинице ей показалось, что она увидела в дальнем конце столовой мать Дейрдры; в самом деле, женщина была настолько похожа на миссис О'Хаган, что Морин совсем было собралась подойти и поздороваться, но тут к женщине присоединился какой-то развязный тип в блейзере. Видно, ей уже нужны очки. Она улыбнулась при воспоминании о том, как много лет назад они шутили, что надо бы вставить себе зубы и завести очки за счет Государственной службы здравоохранения. Они умирали со смеху от одной мысли, что кому-то из них могут понадобиться очки.
Морин рада была снова очутиться в Лондоне. Ее переполняла энергия, а в бумажнике лежали три кредитные карточки. Она была как бы в разведке — отправилась в небольшой поход по бутикам и магазинам одежды, чтобы присмотреться и выяснить, что сейчас в моде. Стоило ей только захотеть — она могла приобрести все, что только душа пожелает. Она шла, окутанная облаком дорогих духов, только что купленных в «Селфридж»; там же она выбрала щегольской галстук для своего отца. В нем он будет неотразим, и ему понравится, что она подметила его пристрастие к галстукам.
Хелен Дойл сидела на кухне монастыря св. Мартина, обхватив обеими руками кружку кофе, точно пытаясь согреться ее теплом. Этим утром вовсе не было холодно, но даже яркое солнце, бьющее в окно, казалось, не может ее согреть. Напротив сидела сестра Бриджид, больше никого не было. Остальные, видимо, знали, что предстоит большой разговор, и разошлись по кельям или пошли по своим делам.
Рыжая кошка со сломанной лапой доверчиво смотрела снизу вверх на Хелен. Это Хелен ее нашла и смастерила нечто вроде шины, чтобы ей легче было ходить. Другие сестры говорили, что нужно отнести ее в кошачий приют, но Хелен воспротивилась: в приюте рыжей кошке конец. А здесь — много она не съест, обузой не будет, они сами вполне в состоянии о ней позаботиться.
Кошка стала еще одним знаком присутствия Хелен в обители, и еще одной заботой стало больше. Никто не ожидал от Хелен, чтобы она вовремя кормила кошку и убирала за ней. Кошка громко заурчала и выгнула спину, требуя, чтобы ее погладили. Сестра Бриджид осторжно взяла ее и вынесла в сад. Вернувшись, она села напротив Хелен и посмотрела прямо в полные тревоги глаза девушки.
— В твоем сердце столько любви, — начала сестра Бриджид, — ты можешь сделать много добра. Но у нас неподходящее для этого место.
Она увидела, как у Хелен задрожала нижняя губа, которую она до того нервно покусывала, а на больших глазах выступили слезы.
— Выгоняете меня… — начала Хелен.
— Мы можем сидеть здесь все утро, Хелен, ты будешь называть это так, я этак. Я скажу, что ты должна обрести то, что ты ищешь, найти себя где-то в другом месте, а ты скажешь, что я выставляю тебя вон.
— Что я на этот раз натворила? — жалобно простонала Хелен. — Это все из-за кошки?
— Разумеется, кошка тут ни при чем, и речь не об одном-единственном случае или каком-то одном проступке. Пожалуйста, пойми… попытайся понять, это не наказание и не экзамен, который ты сдала или провалила. Тут вопрос выбора. Эта обитель — наша жизнь, мы ее сами выбрали и мы должны решать, с кем будем ее делить.
— Я вам не нужна, вы все собрались и решили, что я здесь лишняя, так ведь?
— Нет, не так, никто не устраивал над тобой суд и не выносил тебе приговор. Когда ты пришла сюда, ты прекрасно понимала…
— Раньше, — с горячностью перебила ее Хелен, — монахини не могли привередничать и выбирать, с кем им быть. Если тебе не по душе кто-то в общине, это твой крест, оставалось молиться и терпеть, в этом и заключается подвиг смирения…
— Никто не питает к тебе неприязни… — начала было сестра Бриджид.
— Пусть даже кто-нибудь меня и не любит, раньше не придавали этому значения, не устраивали конкурс — кто лучше, кто хуже.
Бриджид была непоколебима.
— Будь у нас конкурс, ты во многих отношениях стала бы первой. И если уж говорить о том, что было раньше, то раньше много было скверного. Когда-то женщин необузданных, обуреваемых страстями или потерпевших неудачу в любви могли заточить в монастырь. Это был прекрасный способ создать обитель.
— В моем случае все не так. Меня никто не хотел заточить, даже наоборот — все старались удержать меня.