Дилан счищает с крышки ящика смерзшийся снег и, вынув инструменты, передает их Тильде. Она вставляет острый конец зубила между кирпичами двери, где слой строительного раствора тоньше всего, и начинает бить по другому концу инструмента деревянным молотком, ударяя все сильнее и сильнее. Скоро начинает образовываться проем. Она продолжает работать, пока не выбивает часть раствора. Вскоре ей удается вынуть кирпич, и она проделывает то же самое со следующим, потом еще с одним. Это тяжелая работа, но Тильда отвергает помощь Дилана. Она продолжает стучать молотком по зубилу. Проем расширяется, и становятся видны стоящие внутри печи горшки.
Наконец кирпичная заглушка полностью разобрана. Тильда откладывает инструменты, снимает митенки, бросает их в снег и опускается на колени рядом с печью. Владеющее ею беспокойство отчасти передалось и мужчинам, и они молча смотрят, как Тильда запускает руки в самодельную печь. Медленно, с величайшей осторожностью, она берет первый горшок и вынимает его, потом ставит на землю, расчищенную от снега теплом. Она садится на пятки и внимательно смотрит на стоящий перед нею большой луковицеобразный глиняный горшок. Молчание, кажется, длится вечность. А потом, неожиданно для Тильды, ее глаза наполняются слезами.
– Тильда. – Дилан кладет руку на ее плечо. – Тильда, это просто фантастика.
– Точно, – соглашается Лукас. – Я никогда не видел ничего подобного. Невероятно.
Мужчины правы. Сквозь пелену слез облегчения Тильда видит, что они правы. Дровяная обжиговая печь справилась со своей работой. Холодная глина и порошкообразные глазури под воздействием огня преобразились во что-то поистине впечатляющее. Великолепное. Там, где нет глазури, горшок приобрел насыщенный красно-коричневый цвет почвы заливных лугов. Каменная соль, которую Тильда использовала с большой осторожностью, покрыла его поверхность крошечными оспинками, придав ей естественный шероховатый вид. Глазури окислились идеально – кажется, будто изысканные цвета, которые она выбрала для окрашивания собаки и зайцев, ярко горят и вспыхивают даже при тусклом свете пасмурного дня. И, вплетенное в замысловатый орнамент из бегущих друг за другом животных, сверкает золото, отчего на фоне темной глины их силуэты волшебно блестят.
Тильда формулирует эту мысль, не зная, кого именно хочет поблагодарить, но, стоя на коленях и чувствуя, как холод проникает в тело, ощущая руку Дилана на плече, она понимает, что создала это прекрасное, неповторимое произведение искусства не одна. Кто-то ей помог. Кто-то зажег в ней искру, которая позволила сотворить такое. Кто-то или что-то. Она опускает руку в карман и, достав браслет, подносит его к горшку. Их орнаменты стали еще больше схожи из-за глазурей и золотой фольги. И какое-то мгновение Тильде кажется, будто она видит, как у всех шестерых древних таинственных животных начинают подниматься и опускаться ребра и блестеть глаза и как они бегут, бегут, бегут.
Уже почти рассвело, когда я встаю с постели. Совсем недавно летняя луна казалась яркой, как новая серебряная монета, но сейчас она побледнела из-за посветлевшего неба, ибо по нему разливает свет еще невидимое, но нетерпеливое солнце. Молодой стражник, назначенный охранять мой дом, крепко спит и не чувствует, как я перешагиваю через него. Он не выполнил своего долга не из лености, а потому, что вечером я добавила в его порцию тушеного мяса сонного зелья, поняв – пришло время рожать. А для этого не нужны мужчины с их неизбежными беготней, шумом и позерством. Это время, когда мне и моему ребенку надо остаться одним, хотя мне известно, что если бы во власти принца было угадать момент родов, он бы мне этого не позволил. Но он властен отнюдь не над всем и вся, что бы там ни считали он сам и его слуги. Есть вещи, на которые не распространяется его влияние, и одна из них – рождение ребенка.
