Старик сделал чай, я предложил ему окурок, а он настоял, чтобы я вместо окурка взял у него сигару. Скажу тебе, Эми, что тебя посещают хорошие идеи. Он, наверное, единственный капрал на Западном Фронте, которого жена снабжает «Короной Империи»! В следующий раз пришли коробку и мне. В общем, я передал старику сообщение Теда, от которого он заметно смутился. Затем я спросил его, давно ли он работает полевым санитаром, и он ответил, затем он спросил, где базируюсь я, и я ответил, а после этого нам, кажется, стало не о чем разговаривать друг с другом.
Там был один офицер медицинской службы, шотландец — приличный парень, хотя выглядел совершенно измотанным, и я начал болтать с ним о том, как идут дела и тому подобное. На самом деле мне хотелось поговорить со стариком, но я не мог придумать, о чем. В конце концов, я спросил его, как поживают дети, а он ответил, что обе чувствовали себя превосходно, по последним известиям. Затем он добавил: «Если ты переписываешься с моей женой, то дай слово, что не упомянешь ей об этой встрече. Она считает, что я в базовом госпитале, и я бы предпочел, чтобы она и дальше так считала. Она такая мягкосердечная, что может расстроиться, если узнает». Я дал ему слово и в то время был уверен, что сдержу его. Думаю, старик почувствовал это, потому что выглядел удовлетворенным. Затем он сказал, что должен собрать свою команду, которая была где-то поблизости в укрытиях, — а я все еще не сказал ему ничего — и в следующее мгновение заковылял по ступенькам и вышел.
Доктор спросил меня: «Вы знакомы с капралом Ворминстером?», и я ответил: «Он — мой отец». Я впервые назвал его отцом с тех пор, как умерла маман, и даже с более ранних времен — я всегда скрывал это родство, если мог. Когда доктор пришел в себя от удивления, то рассказал мне, какой мой отец стойкий парень — их сержант был убит две недели назад, и доктор сказал, что не справился бы с вывозом раненых, если бы не старик. Я хотел пожать старику руку на прощание, но, когда я вышел оттуда, команда санитаров уже ушла.
Фрэнк ненадолго замолчал.
— Знаешь, — наконец добавил он, — если бы старик хотел просто надеть военную форму, то мог бы выпросить канцелярскую работу в Лондоне, связей у него достаточно. Но он выбрал тяжелый путь. Вот мы с ним и засели в этом богомерзком секторе, оба по уши в грязи. И это я подтолкнул его на такое — хотя, видит Бог, у меня и в мыслях не было отправить его на передовую, — он запнулся на мгновение и тихо добавил: — Знаешь, я не хотел рассказывать тебе это — не потому, что он меня просил, а потому, что мне не хотелось, чтобы ты восхищалась им. Но потом подумал — почему бы ей не восхищаться им? И рассказал.
Я ничего не сказала — я не могла говорить. Фрэнк тоже замолчал. Вдруг его глаза сузились:
— Тебе не пришло в голову, Эми, что Аннабел собирается развестись со мной, — он запнулся и осторожно добавил, — а старика может разорвать на куски в любую минуту?
— Нет!
— Подумай, Эми, ведь и тебе свойственна человеческая слабость. Эта мысль должна была появиться у тебя.
— Нет! — мой голос упал до шепота, когда я упрекнула его: — Ты же сказал... ты же сказал, что восхищаешься им.
— Да, но это не мешает мне желать, чтобы он никогда не женился на тебе. — Фрэнк снова замолчал, а когда наконец заговорил, его голос звучал добродушно. — Вытри глаза, и пойдем, посмотрим, как дети принимают ванну. Мне хотелось бы посидеть перед огнем в теплой детской, глядя, как плещутся в воде их крепкие, гладкие тельца. В конце концов, я сражаюсь за них — за их будущее. Конечно, не за свое же. Идем.
Подойдя ко мне, Фрэнк взял меня за руки и притянул к себе. Затем он сжал мои холодные пальцы своими, теплыми и сильными, и отпустил меня.
— Не будем давать повода для пересудов слуг? Теперь идем.
Мы сидели в теплой детской и слушали болтовню Флоры, пока Роза плескалась в ванной. Затем я унесла Розу в другую комнату, а Элен стала купать Флору. Когда Роза заснула у моей груди, я услышала голос Фрэнка сквозь прикрытую дверь детской спальни — он читал своей дочери сказку на ночь.
Когда Флора закуталась в одеяло, Фрэнк поцеловал ее на ночь, и мы вышли в коридор.
— Я вернусь в город и постараюсь урвать, несколько дней для охоты перед возвращением в армию, — сказал он мне. — До свидания, Эми, — его голос стал ласковым, — моя золотая девочка, та, что могла бы быть моей.
Мы спустились в холл и молча подождали, пока не подадут лошадь Фрэнка. Когда послышался стук ее копыт, Фрэнк нагнулся и по французскому обычаю поцеловал мне руку.
—
