Клара вышла замуж за Джима в конце ноября, как только прошел срок оглашения. Мод Винтерслоу сшила ей красивое желто-коричневое шерстяное платье с кремовой атласной вставкой, а за шляпкой Клара попросила меня съездить с ней в Солсбери. Мы обошли почти все магазины города, пока я не нашла подходящую и не настояла, что сама выполню ее отделку. Я взяла четыре глянцевых фазаньих пера и пристроила их так, что они загибались ниже коротких полей шляпки и прикрывали щеку. Когда Клара надела шляпку, перья скрыли родимое пятно, и она стала очень мило выглядеть. Слезы потекли по ее щекам, она не смогла выговорить ни слова, а только взяла мою руку и крепко сжала.
Даже Джим приободрился во время свадьбы, но вскоре мрачное настроение вернулось к нему. Было очевидно, что Кларе приходится с ним трудно.
— Мне кажется, что он женился на мне только по одной причине, — сказала как-то она.
— Она имеет значение для мужчин, Клара.
— Да, знаю. Мама сказала мне то же самое. Но хоть иногда бы он говорил мне доброе слово — бывает, что целыми днями молчит, только за ужином скажет: «Подай соль».
— Тебе нужно потерпеть, Клара, — вздохнула я. — Он еще не пришел в себя. А все эта война...
— Да, я сама себе говорю это. Ночью, когда он поворачивается ко мне спиной и начинает храпеть, я нарочно заставляю себя вспоминать, каким он был в том году, перед началом войны. Тем летом ему было девятнадцать, он выпрашивал у меня поцелуй на день рождения, в шутку, конечно, но... — лицо Клары смягчилось. — Он всегда был таким жизнерадостным, готовым посмеяться и пошутить. Я лежу и вспоминаю, говорю себе: «Клара, ведь Джим, которого ты знала, здесь, только он скрыт. Когда-нибудь он вернется, дай только время». Это помогает — думать о том, каким он был. И мысли о вас помогают тоже.
— Обо мне?
— Да, — тихо сказала Клара. — Я представляю, как мучительно было вам — с вашими чувствами к молодому его светлости выйти замуж за его отца, нелегкого человека для семейной жизни. Мама говорила мне, когда нянчилась с Флорой: «Ей непросто, моя Клара, но посмотри, как она старается полюбить его светлость». — Она выпрямилась. — А мне легче, потому что я всегда любила Джима — и мне не нужно пытаться сначала разлюбить другого мужчину.
Когда она ушла, я долго сидела в задумчивости, потому что хоть я и старалась полюбить Лео, но не старалась сначала разлюбить Фрэнка.
Когда на следующий день я пошла в село, то все еще думала о словах Клары. Миссис Чандлер увидела меня и пригласила на чашку чая, а когда мы закончили говорить о Розе и Флоре, о маленьком Роберте ее Эмми, я вдруг спросила ее:
— Миссис Чандлер, каким был его светлость в молодости?
Миссис Чандлер не удивилась моему вопросу. Ее глаза прищурились, она задумалась.
— У него были темные волосы, очень темные, и они всегда немножко курчавились, словно растрепанные ветром. Глядя на него, можно было подумать, что он был бы красивым мужчиной, если бы не горб. — Она вздохнула. — Горб у молодого человека заметнее, конечно. Это кажется ненормальным.
— Ну, а что он из себя представлял? Она слегка улыбнулась.
— Раздражителен — да, раздражителен. Он злился на заикание, из-за которого был вынужден говорить медленно, но это было единственное, что он делал медленно. Он всегда все делал в спешке и считал, что знает все наперед. Он постоянно говорил мне: «Если бы только люди были разумными и сначала рассчитывали, а потом действовали», а я усмехалась про себя, потому что он был из тех, кто никогда не думает перед тем, как сделать! Он был торопливым в молодости. Он был всегда добрым, добрым и великодушным, но не умел думать. Иногда его доброта была глупой — надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, — а затем он расстраивался, когда народ вел себя не так, как он ожидал.
— Он и сейчас добр, очень добр, — сказала я. — Когда я прибыла в Истон, все говорили, что он хороший землевладелец.
— Да. Но он давно перестал доверять людям, потому что потерял веру в людей, — голос миссис Чандлер стал сердитым. — Это все из-за нее, первой ее светлости, из-за того, что она сделала — это почти погубило его.
Миссис Чандлер ненадолго замолчала. Она взяла кочергу и свирепо размешала дрова в огне, затем снова взглянула на меня:
— Она была не для него, ему не нужно было жениться на ней. Но, как я уже говорила, он всегда был торопливым. А ее манеры всегда были так милы, что сначала мне казалось, что она любит его. А потом, после... — она запнулась, ее щеки покраснели, словно угли в печи.
— Я знаю, миссис Чандлер, — мягко сказала я.
