— Так скучно по вечерам, пока Джек в армии — а их двое, и они такие веселые, — ее голос стал льстивым. — Почему бы им не остаться здесь и дальше? Некоторые женщины рады, что сейчас мужья оставили их одних, ну... вы понимаете, о чем я говорю, моя леди, — она подмигнула мне. — В конце концов, молодой его светлость заезжает сюда почаще, чем старый, — взглянув на мое лицо, она быстро добавила: — Это же естественно, моя леди. У женщин, как и мужчин, есть свои потребности...
Я резко оборвала ее слова:
— Немедленно переселите их в хибарку садовника. И если хоть один из них переступит ваш порог, вы сами окажетесь за дверьми этого коттеджа, с вещами и багажом.
Ее лицо помрачнело.
— Как прикажете, — обиженно проворчала она, с ехидным смешком присев в реверансе, — моя леди...
Мое сердце стучало, как молот, когда я возвращалась к машине — как она посмела? Как она посмела? Я, дрожа, сжалась на сиденье. Неужели другие женщины Истона думают то же самое, только не смеют сказать? Все-таки я тоже вышла замуж на девять месяцев позже, чем полагалось, и не за отца моего ребенка. Но теперь я носила ребенка Лео и чувствовала, как он двигается внутри, помогая мне успокоить дрожащие ноги. Наконец я оказалась в состоянии вылезти из машины и найти кого-то из мужчин на току, чтобы опереться на его руку.
Клара поворчала немного о том, что в хибарке будет теснота, если туда втиснуть еще две кровати.
— Однако вы правильно перевели их туда, моя леди, — признала она. — Едва я услышала, что их поселили к ней, то сразу подумала, что выйдут неприятности, — она нагнулась к моему уху и прошептала: — Она была такой еще в школе — заходила за сараи и за фартинг позволяла парням заглядывать к себе под юбку. — Клара понизила голос: — А став постарше, она уже не спрашивала с них и фартинга!
— Я не знала, что у нее такие склонности.
— Откуда вам знать, моя леди, вы же не здешняя. От простого заявления Клары меня бросило в дрожь — я до сих пор была здесь чужой. И деревенские женщины гадали, давала ли я парням за фартинг заглядывать себе под юбку — или что-нибудь похуже? Что они говорили за моей спиной, когда я появилась здесь с Флорой? Если бы это случилось где-нибудь еще, но здесь невозможно было что-либо скрыть, каждый знал про всех все.
Немного спустя в Истон прибыли двадцать немецких пленных, под охраной двоих британских солдат. Мы разместили их в паре пустых коттеджей за водонапорной башней, один из пленных стал поваром. Они привезли с собой казенные рационы, но мы с мистером Арноттом подумали, что этого мало для мужчин, целый день работающих в поле, поэтому дали им на расплод несколько пар живых кроликов и проволочную сетку для клеток. Кроме того, я попросила мистера Хикса посылать им все лишние овощи из сада. Нам повезло — пленные оказались из саксонских сел, поэтому они были хорошими работниками. Однако мистера Арнотта раздражало, что двое британских охранников целыми днями бездельничают, сидя под забором.
Порой и мне хотелось немного посидеть под забором и побездельничать. Теперь я плохо спала по ночам. Ребенок, казалось, просыпался в это время, а когда он наконец успокаивался и мне удавалось заснуть, мне снились кошмары. Лео снова писал карандашом, и я стала видеть его во сне. Он шел по грязи с носилками, а грязь хлюпала и засасывала его — я знала, что немецкие пушки готовы открыть огонь, а он был на виду, слишком тяжело нагруженный, чтобы бежать, и медленно волочил ноги по скользкому настилу... Я пыталась кричать, чтобы предупредить его — открывала рот, но не издавала ни звука, словно рыба, выброшенная на берег. Я хотела подбежать к нему, но не могла сдвинуться с места и только в ужасе наблюдала за ним...
Я просыпалась в ознобе и испарине, мои ноги сводило судорогой. Лежа в темноте, я словно слышала голос Альби: «В августе мы заняли Дайкбуш — жалкие развалины посреди моря грязи... дорога на Менен была так разбита снарядами, что по ней было невозможно ехать. Я вынул офицерский револьвер, потому что капрал попросил меня застрелить мула, увязшего в болоте. Бедная скотина, ее глаза были полны ужаса. Некоторые солдаты тоже оказывались там. Стоило соскользнуть с дощатого настила... Это место называлось лесом Шато — наверное, прежде тут рос лес, а теперь остались только обгорелые пни, торчащие из вонючей трясины. Снаряды летели так часто, что скосили остатки деревьев. Во Фландрии даже деревья терпят мучения».
