— Успокойся, еще успеешь состариться. Лучше на шоколад нажми, хлопцы из своего пайка передали, да побыстрее из этой душегубки выбирайся, а то совсем дойдешь. Как хоть здесь кормят?
— Кормят-то хорошо, да на каши уже и смотреть тошно, — признался Валентин. — Хочется чего-нибудь острого, грубого. Например, борща деревенского…
— Давай я Любе скажу — она принесет тебе борща.
— С ума сошел! Она и не знает, что я здесь.
— Не знает? — удивился Фричинский.
— Порвал я с нею, Эд.
— Почему?
— Не надо об этом…
— Не понимаю. Ты так пылал к ней, и вдруг… Вы что, поссорились?
— Представь, да. И давай сменим пластинку. Мосты, как говорится, сожжены.
— Жаль. Скажу тебе по совести: Люба мне нравится.
— Вот в том-то и дело! — неожиданно озлился Зацепа. — Она многим нравится! И ты меня лучше не сватай… Расскажи, как там наш батя. Мне говорили, что он вернулся?
— Прилетел. Как услышал, что с тобой стряслось — тут же примчался. Теперь остаток отпуска на балконе приканчивает.
— С возрастом все они странные, — философски заметил Валентин, — что Бирюлин, что Будко. Фанатиками становятся.
— Точно! — подтвердил Фричинский. — Ты только представь… Были у нас полеты; вечером, как всегда, разбор, смотрим: Бирюлин на порог. Ну, команда, как полагается: товарищи офицеры и прочее. А он рукой махнул: дескать, я отпускник, просто пришел послушать, как летали. Идет разбор, анализируют ошибки, называют две предпосылки к летному происшествию, и тут он как вскочит и хлоп рукой по столу: «Не две предпосылки, а три! Кто на третьей машине рулил после посадки в двенадцать пятнадцать?» Мы опешили, переглядываемся. Руководитель полетов достал журнал и называет фамилию: Иванов. Иванов встает: «Действительно, рулил слишком быстро». Оказывается, Бирюлин с балкона, как с наблюдательного пункта, все видел…
— Глазастый, — уважительно сказал Зацепа.
— Ну ладно, Валька, бывай, — вдруг вспомнив о чем-то, заторопился Фричинский.
— Посиди еще маленько, — тихо попросил Зацепа.
— Не могу. Надя ждет. Обещал к ней в два часа…
И опять Валентин остался один. Правда, подселили к нему недавно одного, тоже с аппендицитом. Но уж лучше б не подселяли!
Звали нового больного Иван Федорович Кругликов, и фигурой он абсолютно подтверждал свою фамилию. К тому же оказался таким нытиком…
— Скажите, а это очень опасно? — допытывался он у Зацепы.
— Что именно?
— А вдруг вместо аппендикса вырежут почку?
— Ну, разве такое возможно?
— Все возможно! Все! — оживился Кругликов. — У меня ведь уже второй приступ. Во время первого предлагали операцию, но я отказался.
— Почему?
— Когда меня уже подготовили к операции, я спросил у хирурга: «Вправе ли я рисковать своей жизнью?»: И знаете, что он мне ответил? «Мы оба с вами рискуем: только вы своей жизнью, а я вашей».
— Ну, это он пошутил…
— Хороши шуточки…
Всю ночь он стонал и корчился, а когда назавтра во время обхода профессор бросил сестре: «Готовьте к операции», Кругликов вдруг завопил:
— Не хочу, не хочу, мне моя жизнь дорога!
Уходя, профессор обратился к Зацепе:
— Повлияйте хоть вы на него!
А как повлиять, если Кругликов не слушал никаких доводов рассудка? Не хочу, и все тут…
— Ну, хорошо! — сказал Зацепа и вышел.
…Вскоре в палату вошел, прихрамывая, человек в белом халате, усатый, со взъерошенными волосами и с сантиметром в руках.
— Кто здесь Кругликов? — спросил он.
— Я, — отозвался тот.
— Пойдемте со мной.
Больной покорно поднялся с постели, поправил на себе пижаму и поплелся вслед за человеком в халате.
Они вошли в процедурную.
— Ложитесь на кушетку.
Кругликов лег.
— Вытяните ноги… Руки вдоль тела. Так… Угу… — Человек в белом халате начал измерять сантиметром длину Кругликова с головы до ног.
— Так, здесь мы сделаем на десять сантиметров напуск. — Записал что-то на клочке бумаги. Замерил высоту груди. Опять записал.
Кругликов молча следил за неторопливыми действиями человека с сантиметром в руках.
— А это… зачем? — наконец спросил он.
— На всякий случай… Тут у нас один отказался от операции, пришлось кое-что заказывать… А это дело хлопотное…
Кругликов из процедурной сразу же побежал в операционную. Но Зацепе за эту «рационализацию» все же попало от профессора:
— Вот продержу вас еще месяца два за такие фокусы!
— Профессор, пожалейте! — только и мог вымолвить Зацепа.
После операции Кругликов попросился в другую палату, и Валентин опять остался один. Изредка наведывалась медсестра, спрашивала о самочувствии:
— Как здоровье, больной?
— Превосходно. А ваше?
До смерти надоели чистая палата, манная каша и больничное однообразие.
Зацепа много читал. Много думал. Времени вполне достаточно, чтобы поразмыслить над своей жизнью. А она не так уж однообразна, жизнь летчика. Внешне вроде бы ничего выдающегося. Построения, занятия, полеты. Но в профессии летчика есть своя романтика, свое искусство. Искусство летать. И этому искусству люди посвящают всю жизнь.
При воспоминании о полетах Валентин глубоко вздохнул: скоро ли наступит час, когда он снова сможет летать?
