— А за что его Партизанским назвали?
— Здесь когда-то партизаны жили, от японцев скрывались.
Валентин с жадностью припал губами к ручью и долго пил ледяную зуболомную воду. Потом присел рядом с Любашей.
— Перекусим? — спросила она.
— С удовольствием.
Любаша достала из корзинки хлеб, отварную медвежатину, огурцы. Поели, запили ключевой водой.
— Вот она, моя тайга! — Любаша раскинула руки, как бы даря ее Валентину.
Он лег на спину, заложив руки за голову, и стал смотреть вверх, на багряную листву, сквозь которую пробивалась золотистая пряжа лучей солнца и проглядывало далекое синеглазое небо.
Лес неумолчно вздыхал и бормотал что-то свое, понятное лишь ему одному. Прострекотала обеспокоенная сойка, в глубине чащи громко застучал дятел, тоненькой флейтой засвистел рябчик.
К ключу на мокрый камень прилетел махаон. Конвульсивно вздрагивали его огромные нарядные крылья, переливаясь темно-фиолетовыми и зеленоватыми оттенками.
— Смотри, смотри, — прошептала Любаша и привстала, вглядываясь во что-то невидимое.
Из травы высунулась серовато-желтая змейка, повернула в их сторону поднятую головку, с минуту маленькими немигающими глазками изучала странные существа и, от греха подальше, с достоинством удалилась.
Пискнул поползень и перелетел на соседний ствол лиственницы. Через секунду-другую он как ни в чем не бывало шуршал корой, выклевывая букашек. В ветвях березы беззаботно тенькали маленькие желтобрюхие синички. Позванивали комары, но их было мало в разгар дня.
Сладкая дремота обволакивала Валентина и укачивала, как в люльке. Все это уйдет в небытие: и махаон, и лесные синички, и, женщина, сидящая рядом с ним, и он сам, а ручеек так же будет журчать в камнях, так же будут слетаться сюда бабочки, пчелы, прибегать лесные зверюшки, будут приходить люди, как пришли они сегодня, как приходили когда-то партизаны… И теплый влажный воздух будет так же напоен густым настоем лесных трав, хвои, перепрелых листьев. Все повторится в природе, ибо жизнь вершит свой извечный круговорот. Эта старая трухлявая береза, жалующаяся на больные суставы, будет лежать на земле, поваленная временем, и постепенно превращаться в прах, но, даже мертвая, она будет служить живым — питая собою молодые зеленые побеги.
Зацепа любил смотреть на землю с высоты. Оттуда она казалась более заманчивой с ее всхолмленными грядами и распадками, с извилистыми речками и пестрыми перелесками, с черными таинственными островками кедрачей и ельников и напоминала шкуру гигантского медведя, местами густую и дремучую, местами сильно облезлую.
Когда поезд мчал Зацепу через всю страну на восток и за окном медленно проплывали то яркие нарядные рощи вперемежку с полями, то суровые горные хребты, то выжженные под немилосердным солнцем степи, он старался себе представить, что ожидает его на новом месте. Как обернется его судьба здесь, на самом краю России? Какие превратности ожидают его на жизненных поворотах? И вот совсем неожиданный поворот — Любаша. Накрепко вошла она в его сердце, что ни говори! Ему пытались втолковать: зря, мол, связался с нею, не пара она тебе. А что они понимают? Со стороны виднее? Не всегда. Им не понять его любовь.
А Любаша лежала на траве, смежив пушистые черные ресницы, — сон сморил ее. На щеку ей упал желтый березовый лист, она по-детски причмокнула пухлыми губами, по лицу пробежала улыбка. И в эту минуту Валентин особенно остро почувствовал, как дорог ему этот человек. Да, любовь его трудная, но он все равно будет бороться за нее. Он поверил в Любашу и теперь от своей любви не отступится.
Уж чего-чего, а такого Зацепа не ожидал. Подумать только — его, Валентина Зацепу, быстрого, энергичного, которому палец в рот не клади, и вдруг отдать в подчинение… тюленю Фричинскому!..
Приказ по полку зачитали перед строем.
«Старший лейтенант Фричинский назначается старшим летчиком».
«А меня обошли», — ревниво подумал Зацепа, но его ожидал еще более жестокий удар.
— Будете ведущим у старшего лейтенанта Зацепы, — добавил полковник Бирюлин.
Фричинский так и расплылся от удовольствия.
После построения Зацепа подошел к Фричинскому.
— Вот ты и выбился в полководцы, — невесело улыбнулся он.
— Эх и полетаем же мы с тобой! — не замечая грусти в голосе друга, воскликнул Фричинский и на радостях так хлопнул его по плечу, что тот едва устоял на ногах.
— Умерь свою телячью прыть, — хмуро проронил Зацепа.
— Да ладно тебе, я ведь так… и ты будешь старшим, — смутился Фричинский, поняв, что творится на душе у друга. — Не всем же сразу.
А на предварительной подготовке в этот день Фричинского было не узнать. Добрых два часа они разрабатывали свой первый полет на групповую слетанность. Новоиспеченный старший летчик с такой скрупулезной дотошностью выкладывал своему напарнику порядок выполнения полета, что даже начинающий курсант счел бы это излишним.
«Правду говорят: если хочешь узнать человека — дай ему власть, — уныло думал Зацепа. — Ну, мною много не накомандуешь».
