— Столько лет пас я табун. Теперь остаток жизни хочу провести в кишлаке. Найдите мне работу полегче.
— Работа-то отыщется, но кумыса не будет, — бросил кто-то.
Под общий смех Юлдаш сконфуженно уселся на место.
Шербек понимал, чем вызвано выступление Юлдаша. Дело в том, что в проект трехлетнего плана был введен пункт о поставках кумыса колхозу. Теперь табунщики недовольны, так как до сих пор единовластно распоряжались кумысом.
И все же он не предполагал, что будут возражать открыто.
Несмотря на то, что обсуждение проекта трехлетнего плана прошло оживленно, Шербек вернулся домой недовольным. При воспоминании о критике Назарова у него возникло сомнение: а годен ли он в председатели? Если бы был годен, то увлекшись овцеводством, разве упустил бы другие области из поля зрения? Овощеводство, садоводство — он просто не знал этих отраслей. Но если даже не знал, можно было посоветоваться со знатоками. Ведь колхоз не одним только животноводством держится. Многое он сегодня понял и должен был об этом сказать, когда подводил итоги обсуждения. Но не сказал и теперь не мог себе простить этого малодушия.
Он придвинул ближе к себе настольную лампу и стал перелистывать тетрадь, на обложке которой было написано: «Наблюдения». Глянув на стенные часы, покачал головой.
«В день нужно выделить не менее двух часов. Иначе не успею записывать, систематизировать свои ежедневные опыты», — сказал он сам себе. Целых три дня он не записал ни строчки. Завяз в составлении проекта трехлетнего плана. Да хоть проект-то был бы полным!
Шербек взял ручку и склонился над тетрадью.
Тихая ночь. Иней на окнах. В печке трещат дрова.
Шербек побывал в винограднике, где трактором рыхлили междурядья. Обратно возвращался вместе с Назаровым.
— Вы видели, как Талибджан сидит на прицепе? — спросил Назаров. — Хорошо работает. Настоящий парень.
— Хорошо бы оказать ему помощь, — сказал Шербек.
— Согласится ли? Уж очень гордый парень. Мать его, наверное, знаете? Доярка Салтанат-апа. Дала ему свои сбережения: купи себе пальто, костюм — не взял. Обиделся, что вместо того, чтобы ему одевать мать, она его, молодого, одевает. «Заработаю — оденусь. Иначе буду ходить в солдатском, пока не останутся лохмотья». Так и сказал матери.
Этот разговор почему-то напомнил Шербеку младшего сына уста Хамида — Халмурада. Чем-то он похож на Талибджана. Но чем — так и не мог определить. Талибджан крепкий, как чугун, а Халмурад даже на одну его руку не потянет. А может, вспомнил потому, что получил недавно письмо от Халмурада? Шербек порылся в кармане пальто и, вытащив конверт, протянул его Назарову. Назаров на ходу развернул письмо и прочитал: «...Мой учитель, посмотрев макет моего скульптурного памятника на могилу Бабакул-ата, сказал, что я вернулся из кишлака на скакуне. Шербек-ака, вы представляете себе, какую услугу вы оказали мне? Ведь на скакуна, о котором говорит учитель, посадили меня вы. Я дал клятву до самой смерти не расставаться с этим рысаком. Как только закончу институт, непременно возвращусь в родной кишлак. В Аксае есть необходимый для меня материал: первый — мрамор, второй — люди-труженики. Думаю, что не скажете: зачем, дескать, скульптор животноводческому колхозу?..»
Назаров возвратил письмо Шербеку и задумчиво проговорил:
— Когда я, окончив учебу, приехал в Аксай работать, старики спрашивали меня: «Чему учились, домулла?» Когда говорил, что учился на агронома, они раскрывали рты. Бедняги, откуда им знать, что такое агрономия! Затем, открыв курсы ликбеза, начал обучать грамоте. Глядя на людей, сомневался: в ближайшие годы не выполнить план по ликвидации неграмотности. В колхозе было тогда только два человека с образованием: я да учитель. А теперь — больше ста специалистов с высшим и средним образованием: учителя, врачи, зоотехники, ветеринарные врачи и фельдшеры, механизаторы, инженеры и техники, радиотехники, финансовые работники, агрономы... Большинство из них уроженцы этого кишлака. Столько специалистов. Но никто, как раньше, не удивляется. Потому что все привыкли. Естественный рост культуры при улучшении жизни народа. Вот теперь в кишлак собирается приехать скульптор. Вслед за ним, может, приедут художники, архитекторы, писатели, композиторы. Но и этому никто не удивится. Все это примут как естественное требование жизни. Смотришь, и со временем изменится художественно-эстетический вкус наших людей. Они, даже не замечая своего роста, войдут к Халмураду и начнут спорить об искусстве. В то время сотрется разница между умственным и физическим трудом, между городом и кишлаком. Отомрет и жестокий, но верный принцип: «кто не работает, тот не ест». Потому что тогда совесть не позволит человеку не работать, а труд обратится в естественную потребность. Вот так, друг мой, коммунизм недалеко. Он виден, как вот эта снежная вершина Лысой горы, сверкающая серебром.
