И влечение, которое выкручивает наизнанку и ломает, у меня. Полное понимание, что двери без замков и что ничего не стоит зайти в её комнату, вытряхнуть Север из одеяла, а затем и из одежды, продолжить.
Но… нельзя.
Неправильно.
Даже если теперь она всерьёз, то всё одно — неправильно. Предательски по отношению к Алёнке, которую я и так… предал.
В общем-то, изменил.
Второй раз.
И опять с Север.
Ибо, как с умным видом говорила одна из пассий Андрея, измена — это не только физически, мысленно — тоже, даже сильнее. Впрочем, и физически почти было, и если бы не Йиржи, что ждал нас на террасе и чесал за ухом довольно жмурящегося Айта, то в одной спальне с Север мы бы оказались.
Не остановились.
И сказать очередное спасибо новоявленному начальству будет надо.
Так… верно.
Хотя бы не до конца, не совсем по-скотски по отношению к Алёнке и мелкому, перед которыми я и так виноват. Я кругом виноват перед ними, пред своей невестой, что так и не стала женой и матерью.
Их вообще не стало.
Из-за меня.
И Алёнка больше никогда не улыбнётся, не засмеётся, потому что это я потащил её в город вечером, не остался, как просили, до утра. Она больше никого не поцелует и не обнимет, потому что это я был за рулём и должен был что-то сделать. Она в принципе больше ничего, никогда и никак, потому что это я позвал её на первое свидание, предложил встречаться, выйти замуж.
Не появись меня в её жизни, она бы осталась жива.
Только я вот в ней появился.
Решил, что влюбился.
Что люблю.
Алёнку, ямки на щеках и шоколадные глаза…
…глаза открываться отказываются, и где именно в настойчивой вибрации заходится телефон соображать приходится долго. Искать, таки сообразив, его на тумбе, с которой часы, не разобравшись и щурясь, я сначала беру. Лезет под руку оставленный Алёнкой стакан, и книга на ковёр падает.
Я же мысленно матерюсь.
Давлюсь желанием выругаться вслух и более заковыристо, когда знакомое имя, кое ослепительно ярко высвечивает экран, я вижу. Мешкаю, выключая экран и не отвечая сразу, и на Алёнку, которая, переворачиваясь, бормочет моё имя, я смотрю.
Думаю.
Всё же выхожу из спальни и, принимая вызов, произношу:
— Север…
— Спустись вниз, — она требует.
И просит.
И, конечно, без приветствий.
Без извинений, что звонит в четыре утра, когда все нормальные люди имеют привычку ещё спать.
Впрочем, где нормальность, а где Север.
На всю голову, мать его, долбанутый.
И вниз, вспоминая особо витиеватые обороты речи, я всё же спускаюсь. Нахожу её белеющим пятном на детской площадке, на качелях, что, раскачиваясь, скрипят тихо. Отталкивается мыском громоздких кроссовок Север, прикладывается к бутылке, в которой текилу, подходя, я распознаю.
— Ты совсем… — свой вопрос я начинаю, давясь словами от ярости.
Не заканчиваю.
Не могу подобрать, какое определение будет лучше.
Охренела?
Чокнулась?
Или спросить, как здесь вообще оказалась? Когда прилетела?
— Я совсем, — она соглашается и покорно, и насмешливо, протягивает бутылку, предлагает, склоняя голову на бок. — Будешь?
— Нет.
Я отбираю почти полную бутылку, за которой, возмущённо восклицая, она вперёд подается, едва не кувыркается, бороздя носом землю, с качелей.
И ругаюсь, перехватывая её, я уже вслух.
— Ты где так набралась, Север?
