— Я не набралась, — она возражает, задирает со знакомым упрямством подбородок, и в качели, выпрямляясь, Север вцепляется крепче, отталкивается сильнее. — Я бы, знаешь, хотела, а… не получается.
— Зачем? — я интересуюсь негромко.
Прислоняюсь плечом к железной опоре, что, обжигая холодом, эмоции охлаждает, даёт не заорать на неё благим матом. И мысли как-то… собрать получается, подумать отстранённо, что вот это всё неправильно.
Утро, которое ещё ночь.
Пустая детская площадка.
Она сама.
И разговор, которого быть не должно.
Не надо нам говорить, слишком поздно, не о чем. И потому следует отправить её домой, вернуться самому… домой, а не спрашивать, чего вдруг Кветослава Крайнова попойку до беспамятства решила устроить. И не надо прикидывать, что именно я выскажу Нику, без которого эта самая попойка явно не обошлась.
Какого он её отпустил в таком состоянии?
Любого, Вахницкий.
И чёрта, и хрена.
Она совершеннолетняя, имеет право набираться, шататься, развлекаться как угодно, а вот у тебя права орать на неё как раз нет. Не те отношения. И бить морду Нику за то, что напоил и отпустил, ты тоже права не имеешь, не невесту же твою он спаивал и не сестру.
Просто Север.
Что мне, отвечая, улыбается, раскачивается всё сильнее.
— Праздную.
— Что?
— Предложение руки и сердца. Ты сделал. И мне сделали.
Она говорит звонко.
Громко.
Летит вперёд-назад на каждое слово, почти до солнышка. Мелькают длинные ноги в белых штанах.
— Я поздравляю. Тебя.
Вперёд.
— Вас.
Назад.
— И со скорой свадьбой.
Вперёд.
— И с ребёнком.
Назад.
— Север… — у меня… вырывается.
Беспокойством.
Привычным страхом, который, оказывается, никуда не исчез, не ушёл. Вот он — есть, и сердце знакомо сжимает, заставляет смотреть, как она летит к рассветным облакам, а после падает вниз, проносится над такой близкой землей.
Скрипят надрывно качели.
И её голос.
— Ты. Молодец.
— Север.
— Выбрал. Правильно.
— Остановись.
Я прошу, но она мотает головой, смотрит без отрыва. И в самых первых лучах только взошедшего над горизонтом солнца её глаза сверкают всеми оттенками того самого северного сияния.
В котором я слепну вновь.
Влипаю.
— Поймаешь? Если я сорвусь, ты поймаешь?
— Север!!!
Я кричу, ору, забывая про время и людей, что услышат и проснутся.
Она же отпускает руки.
Летит.
А я ловлю, перехватываю её каким-то чудом в последний момент, в то мгновение, когда я уверен, что не успею, разобьётся. И на землю, об которую из лёгких выбивается весь воздух и обдираются локти, мы падаем вместе, катимся со склона на газон.
Останавливаемся.
