— Помандер — весьма распространённая в те времена побрякушка. Ты его, скорей всего, видала на портретах родной аристократии. Шарик такой из золота или серебра, в него помещали травы, специи и всё, что отбивало дурные запахи. Вонючка средневековой Европы, — Наталка фыркает весело, тараторит когда-то прочитанное. — Правда, с французского красиво переводится душистым яблоком. Внутри, кстати, ещё часто были секции, как дольки. Я бы вот за это апельсином обозвала, а они яблоко. Странные люди…
Пожалуй.
И, прикрывая глаза, помандер на платье кукольной Альжбеты я вспоминаю.
Он — круглый, с филигранным узором — висел на золотой цепочке, что вокруг талии была обмотана. И значения я ему не придала, не обратила внимания.
— У твоей куклы необычный помандер, даже совсем, наверное, не помандер. Больше смахивает на тайник. Он и открывается так… замысловато. Я тебе покажу. Два вечера ломали с Лукой голову, пытаясь открыть. Ветка, мой жених — гений. Я прошлый раз ошиблась.
— Что там? — я выговариваю кое-как.
Онемевшими губами.
Наверно, побелевшими.
От страха, что под натиском Наталкиной бодрости и энтузиазма застывает, позволяет сделать вдох, и руку, чтобы положить на макушку Айту и провести ею по жесткой шерсти, я поднимаю медленно, через силу.
— Рубин, — Наталка отвечает, помедлив. — Мелкий, но такой красный. Никогда таких не видела, а ты знаешь, что у Каты парюра руби… Эй…
Она восклицает гневно.
Слышится неразборчивая перебранка, громкое шуршание, после коего в динамике звучит уже мужской голос.
Педантичный.
— Квета, здравствуй, это Лука. Рубин подлинный, старинный. Двадцать восемь граней. Три карата. Крайне интересная огранка. Смею предположить, это один из первых вариантов «сердца», если считать, что камень был положен в тайник тогда же, когда сделали куклу. Сказал бы, что отчасти похож на «розу», но у «розы» нет павильона.
— Что?
— Дай сюда! — Наталка кипишует, воюет, судя по шороху, с гением.
Побеждает.
Поскольку дальше продолжает вновь она:
— Этот умник хочет сказать, что у огранки «роза» нет нижней части, а у твоего камня она есть. И очень острая, в украшения так не делают. Или делают, но очень редко. Весьма интересно, для чего гранили. Куда такое потом вставить можно, а? Есть мысли, Ветка?
— Нет.
— Жаль, — Наталка вздыхает шумно, печалится совсем не печально, и зевает она смачно, заразительно. — Тогда мы спать. Кукла, подтверждаю, шестнадцатого века. Ещё я нашла, что Йистабницкому, тому самому, что знаменитый пупетье, часто присылали заказы из Горы Кутна, после которых он рассчитывался с лавочниками и прочими. Вот тебе, в общем, косвенное подтверждение наличия города, — она припечатывает гордо, бормочет и задумчиво, и задорно. — Так-с… это я сказала. Про тайник и сокровище сказали. Лука, мы всё сказали? Мы всё сказали, Ветка. До завтра.
— До завтра, — я отзываюсь эхом.
Вслушиваюсь в быстро-частые гудки, опуская руку, ещё секунд десять. И, пожалуй, от камней драгоценных тошнить меня скоро будет. Как-то слишком много их в последнее время вокруг меня развилось.
— Она не писала про рубин, Айт, — я проговариваю задумчиво.
Скашиваю глаза на экран телефона, что светом вдруг вспыхивает, показывает сообщение, вверху которого имя помощницы пани Власты чернеет. Гипнотизирует, заставляя враз перестать думать про рубины и куклы.
И пальцем по экрану, открывая, я провожу торопливо.
Читаю пару выверенных в каждом своём слове строчек, которые ещё вечером отправлены были, дошли почему-то только сейчас.
Или это я не заметила?
В моей же манере не замечать близких.
Докучать им.
Названивать который день крайне неуместно и в разрез с правилами хорошего тона, кои, как думалось пани Власте, мне хотя бы отчасти привили. Ошибочно думалось, потому что каждый день из последних пяти я ей звонила, а она не отвечала.
Не замечала.
И даже вежливую просьбу больше не докучать, передала не сама пани Власта, а её учтивая и сверх меры идеальная помощница, что день за днём мне монотонно и равнодушно говорила о неурочном времени для общения, чтоб её.
И всех.
— Я ненавижу её, Айт, — я сообщаю, ударяясь затылком об стену, глухо.
Признаюсь под внезапный скрежет замка.
И дверь открывается раньше, чем сообразить и встать я успеваю. У меня выходит только поднять голову, посмотреть.
— Север…
Дим произносит недоумённо.
Останавливается, словно на невидимую стену напарываясь. И рюкзак, что звякает ключами, он опускает не глядя, смотрит на меня.
Пристально.
Я же поднимаюсь, отталкиваюсь неловко от стены. И холл, не отводя взгляда от Дима, я пересекаю незаметно, врезаюсь в него, чтобы на шее повиснуть, обхватить крепко-крепко руками, и носом, что начинает предательски щипать, в ворот куртки я ему утыкаюсь.
Касаюсь горячей кожи и щекой, и губами.
Дышу.
Пусть позже и пожалею, пойму, что так нельзя. Не стоит опять, снова и в который раз создавать ошибку, о которой забыть будет надо. Следует держать себя в руках, не вешаться вот так, но… не могу, у меня не хватает сил.
И без него в эту минуту я сломаюсь.
— Ты чего?
Ничего.
Или всё сразу.
