Она же ледяная.
Как и толстые прутья решётки, что вход на площадку единственного этажа башни закрывают. Навешен тяжёлый и огромный замок, который я трогаю, гремлю им.
А эхо уносится ввысь.
— Когда-то там можно было найти гномон и астролябию, армиллярную сферу и звездный глобус, сейчас не осталось ничего. Пустое помещение под купольной крышей, сквозь неё теперь хорошо видно небо, — Марта, задирая голову, улыбается печально. — Сегодня подниматься туда крайне небезопасно. По большому счёту и сюда заходить небезопасно. Как видите балки здесь деревянные, давно прогнили, удивительно, что ещё держатся.
Раздаётся, словно насмехаясь над её словами, где-то там, наверху, воронье карканье.
И я вздрагиваю.
Кажется, заразительно неприятие к этим птицам.
— Больше всего повезло капелле, — Марта, толкая дверь и выходя обратно во двор, указывает на небольшое сооружение, что стоит в отдалении.
Наособицу.
Заострённые порталы, над которыми ползут листья и полураспустившиеся бутоны диковинных цветков, и восьмигранные поврежденные башни по углам. Стрельчатые окна. И единственное окно-роза с витражом.
— Тот самый витраж с лунным стеклом, о котором я вам уже говорила, — Марта взбегает по семи ступеням, тянет одну из половинок двери, пропускает нас первыми.
В полумрак, что пропитался запахом пыли.
Заброшенности, у которой свой, специфичный, запах.
И голос Марты в этих обшарпанных стенах звучит гулко. Искорёженно и неправильно в царстве покоя и безмолвия, которое нарушать — почему-то кажется — не следует.
Нельзя.
— На Ближнем Востоке, в Египте и Сирии лунное стекло использовали ещё в восьмом столетии, а вот к нам оно пришло несколько позже. До сих пор точно неизвестно, когда и где оно было изобретено. Лунное стекло часто использовали в кабинетных или наборных витражах.
Как здесь.
И пол капеллы каменный, а три ряда скамеек деревянные. Пролом под потолком в одной из стен, через который синь неба видно. Пустой алтарь, от которого иррационально хочется держаться подальше, не подходит ни за что и никогда.
Тут больше нет святых.
Только в дальнем углу покрытая трещинами мраморная статуя кого-то, кого я безбожно и необразованно не узнаю.
— Как-то тут… неуютно, — Дим оглядывается, и в глазах его видится настороженность.
— Так многие говорят, — Марта, скользя взглядом по стенам и потолку, пожимает плечами. — Необъяснимое, правда, чувство? Идёмте.
Она, фыркая, улыбается.
Направляется через весь двор к главной части замка.
— Донжон, основная башня любого замка, там прятались на случай военных действий. Часто в этих башнях были небольшие помещения с низкими потолками, а тут… простор, широта. В Перштейнце назвать данное здание донжоном можно весьма условно. Род Рудгардов возвёл свой замок для жизни, а не войны. Огромные залы, кабинеты, спальни, библиотека. На первом этаже, в несохранившемся правом крыле, располагалась кухня.
На которой пекли когда-то праздничные пироги.
Звали последнюю хозяйку замка, чтобы орех, по традиции, она спрятала. И не думали они, что в следующем году месить тесто на эти пироги и класть орех в честь праздника трёх королей в замке никто не станет.
Не зажгутся печи.
— Во время пожара донжон был значительно поврежден, а в годы Тридцатилетней войны его разрушили окончательно. Практически. Как видите, осталась только пара стен и единственное парадный зал, через который можно было попасть в жилую часть.
Через коридоры, по которым Альжбета ходила много раз, бежала, подхватив шуршащие юбки платья, к Владиславу.
По ступеням лестницы.
Что ныне уходит в никуда, и Дим меня к ней не пускает, хватает за локоть.
— Вета…
Пропадает наваждение.
Ощущение, что два мира — прошлого и настоящего — соприкоснутся, сойдутся на обломках этой лестницы, и Альжбету я увижу.
Пойму наконец, что нас связывает, кроме Владислава и дневника.
— В шахте, — я выдыхаю шёпотом, поднимаю голову, чтобы, прогоняя видения прошлого, моргнуть и повторить подуманное куда увереннее. — Она спрятала свой город там.
Почему-то…
Я читаю.
Пробираюсь буква за буквой, что в слова острыми завитками сплетаются. Они складываются в непривычно длинные и замысловатые предложения, из которых история Альжбеты медленно собирается.
Читается, как захватывающий роман.
Готический.
Поскольку только там есть место холодным и мрачным замкам, таинственному человеку без лица и ступающему тихой поступью ужасу, что дышит со старых страниц мне в лицо. Он застывает навечно в тёмных каплях чернил и редких рисунках, которые я рассматриваю долго. Трогаю пальцами, провожу по тонким и нервным линиям.
Они же, соединяясь, превращаются в чёрного человека, и полы его плаща-домино на врановы крылья, взаправду, похожи.
Рисовала Альжбета хорошо.
Писала вот хуже, не каллиграфично, и часть исписанных неровным почерком страниц я разобрать никак не могу. Не понимаю, к пятому часу непрерывного разглядывания, на каком языке они написаны, ибо чем дольше смотреть, тем всё меньше размашистые строчки слов похожи на чешские.
И если допустить подобное, то…
Немецкий, тот, что старый и мне незнакомый?
Латынь?
Или она знала какой-то ещё?
