— Мне, правда, было интересно познакомиться с вами до того, как вы испортите мнение о де Сорха-и-Веласко после общения с моим стариком, — он признается, скользит пальцами по моей руке, опускается до запястья, переплетает наши пальцы. — Я был в редакции всего раз и недолго, но больше всего услышал именно о вас. Ни об одном из камней я не слышал столько увлекательных легенд и историй, сколько о Кветослве Крайнове. Вы, правда, знаете русский?
— Правда, моя лучшая подруга живет в России, — подтверждаю я на русском.
Чтоб на диковинную зверюшку в моем лице смотреть было ещё интересней.
— Вы многогранны, как «Большая звезда Африки»[2]. Столько восхищения, столько зависти и столько ненависти, и всё о вас.
— Вы что, перепутали кабинет главного редактора с курилкой? — я да, хамлю, выгибаю иронично брови и руку вырываю.
Приподнимаю подол платья и по лестнице взбегаю.
Вот только Алехандро де Сорха-и-Веласко догоняет, но продолжить признательный монолог не спешит, доводит до кабинета и дверь, кивая стоящему рядом очередному секьюрити, открывает, пропускает меня.
Шепчет быстро, когда мы равняемся:
— Ваш редактор прав, вы, действительно, единственная, Кветослава.
Ещё неповторимая.
Знаю.
Слышала не раз и не два, поэтому, как фыркнула бы лучшая подруга Дарийка, сердце не трогает, заставляет пройти мимо.
Увидеть дона Диего и Марека, что работают.
Сверкает, ослепляя, вспышка фотоаппарата, щелкает умиротворенно затвор.
— Вы вовремя, — Кармен, застывшая с планшетом в руках, шепчет украдкой, улыбается приветливо.
— Как знать, — дон Диего говорит резко, раздражённо, и стул, вставая из-за стола, отодвигает с грохотом, что тоже кажется раздражённым, — я ожидал профессионала, а не малолетнюю соплячку. И не надо оправдываться форс-мажорами. Поверьте, если бы не Кармен с Алехандро, этой встречи и не было бы. Однако они уговорили меня посмотреть на вас…
Он подходит.
И не попятиться сложно.
Ибо правы были все те немногочисленные газеты, что, захлебываясь эпитетами, писали об ауре власти дона Диего.
Да.
Она чувствуется, угадывается в чертах лица, — что, пожалуй, лучше всего согласовываются со словом «волевые», — прячется в цепком взгляде чёрных, как у внука, глаз, в таком же крючковатом носе и благородной седине.
— …slecna[3] Krainova, — он произносит на чешском.
Выговаривает старательно.
И в тоже время насмешливо.
— Да, — я подтверждаю.
Не отступаю, когда дон Диего подходит совсем близко, оставляет между нами не больше шага, рассматривает. И моргнуть хочется, закрыться, спрятаться от глаз, что прожигают насквозь, заглядывают в самую душу.
— Как вы думаете, почему «Семь огней»? — он спрашивает неожиданно спокойно, даже равнодушно.
И ошибиться от этого более жутко.
Пусть я и думала, слушая удивлённый шёпот и догадки, над названием весь вечер и уверена, что угадала правильно.
— Тэффи, — отвечать всё же приходится, делиться предположением, что даже мне кажется необычным, но… верным, — Надежда Александровна Лохвицкая. У неё есть стихотворение «Семь огней».
Первые строчки, склоняя голову, я выговариваю выразительно, слежу за реакцией дона Диего, что молчит, слушает внимательно, не отрывает взгляда.
Что сжигает.
Оставляет пепел.
Воспоминания о Тэффи, любви Дима к Серебряному веку и наших декламациях, которые приходится заглушать собственным голосом.
Нервным.
Даже на мой взгляд.
Но рассказывать я продолжаю…
…
