Сейчас же, в моём удушливом и зыбко-прочном полусне, полуяви страшно. Жутко до холодного пота и ломоты в затылке, что почти невыносима. Хочется заорать, проснуться, вырваться, но серые ошмётки облепляют, не отпускают.
И в них так легко задохнуться.
Потеряться.
Провалиться в очередной то ли сон, то ли воспоминание. Туда, где не разобраться, что ложь, а что правда…
…правда или действие? — вопрос задаёт Ник.
И Ветка, прищурившись, стучит пальцем по подбородку, взирает на сидящего напротив неё Ника, и в её глазах пляшут лукавые бесенята.
Что выберет Север очевидно.
— Действие, — она произносит насмешливо.
Напевно.
Словно мурлычет, и глаза северного сияния в обманчивом свете клуба на миг кажутся зелёными, кошачьими.
— Хоть с кем-то здесь интересно играть, — Ник ухмыляется, косится на меня.
И его взгляд ничего хорошего не сулит.
— Осторожно, Никки, — Север фыркает, — твоя девушка приревнует.
Не девушка, а очередное увлечение на пару ночей, что на Ветку и так взирает с неприкрытой ненавистью и, правда, ревностью.
Придвигается ближе к Нику.
И руку в собственническом, смешном, жесте ему на колено кладет.
— Ты ревнуешь, золотце? — Ник отвлекается, целуя своё золотце, издевается, ибо вопрошает он озабоченно, но смотреть продолжает на Север, подмигивает ей. — Дадим ещё больший повод для ревности, Ветка? И не только моему золотцу, а?
Издевается Ник не над одним золотцем.
Но Север едва заметно поводит головой, смотрит пристально, и Ник, раздражающе и привычно, понимает её без слов. Кивает в ответ, и можно только завидовать и их манере общения, и их непомерному уровню взаимопонимания, кое бесит.
— Тогда раздевай, — Ник выдает иезуитскую усмешку, гипнотизирует взглядом Север, но напрягаюсь я, смотрю предостерегающе на друга, вот только он игнорирует, предлагает радушно и беззаботно, подначивает. — Снимай рубаху с того, у кого она чёрная. Давай, Ветка, восемнадцать тебе уже как две недели есть. Закон разрешает и даже одобряет.
— Никки… — Ветка смеется.
Встряхивает белоснежной копной волос, что по оголенным плечам рассыпается, привлекает внимание и взгляды.
И мне хочется разбить в кровь лощеную физиономию «Никки», объяснить кулаками, какие «действия» не стоит загадывать Север
Придурок.
— Прости, Димыч, — Ник гримасничает, допивает залпом свою бурду, и руки разводит он извиняюще, наигранно. — Ты один вырядился, как на похороны. А мы тут отмечаем совершеннолетие нашей нордической красоты.
— Прекрати называть меня нордической, — Север фыркает, поддается вперед, к Нику, наклоняется, и её бокал со скрежетом проезжается по столу к нему, останавливается на самом краю, а Ветка произносит, касаясь губами его уха. — Принято, Никки.
