Но его ещё сильней.
— Ди-та! — вскрик летит над толпой.
И вой пожарища и сирен его не глушит, и голову я поднимаю, не понимаю сразу и не верю сразу, пусть вижу, дергаюсь в руках, а меня отпускают, дают сделать шаг по инерции, покачнуться, отсчитать по той же инерции ещё три цифры.
Поверить только после этого, что не показалось.
Что Дим.
Живой.
Показывается в двёрном проёме без двери, пошатывается, сгибается, и прижатого к груди ребёнка он отдаёт одному из пожарных, мотает головой.
Идёт.
Становится отчетливей с каждым шагом, проявляется, обретая чёткость, которая перед моими глазами размыта.
Он сотрясается от кашля.
Опускается, не обращая внимания на врачей скорой, что спешат к нему, прямо на асфальт и середину проезжей части, упирается локтями в колени, горбится.
Чёрный.
Трубочист.
И надо подойти, хотя бы для того, чтобы пнуть, вымещая злость и облегчение, надо подойти, но… я отступаю.
На шаг.
И два.
Я пячусь, натыкаюсь, извиняюсь машинально, собираюсь обойти, но меня удерживают, разворачивают к себе, встряхивают.
— Кветослава?!
— Простите.
— Кветослава, ты в порядке? — моё имя повторяют, спрашивают обеспокоенно.
Требовательно.
И голос знакомый, и лицо знакомое, но имя в звенящей пустоте головы всплывать отказывается, и говорить не получается, поэтому я смотрю в чёрные глаза, заполненные беспокойством и тревогой, молча.
— Квета, Кветослава, ну же!.. Посмотри на меня. Я Алехандро. Помнишь?
Нет.
И да.
Ювелирный принц Алехандро де Сорха-и-Веласко, что звал на свидания и розы дарил, а Любош от этого хмурился, косился недовольно на розы.
И сам на следующий день мне розы вручил.
Тоже красные.
— Семь огней, семь камней, коллекция дона Диего, — я сообщаю, подтверждаю, что помню, облизываю губы, которые сухие.
Воды бы.
И сесть, потому что ноги дрожат, а в голове звенит.
И позорно грохнуться в обморок будет перебором для сегодняшней ночи или раннего утра, поскольку настоящий рассвет к горизонту всё же подступает, светлеет небо на востоке желто-белым цветом.
— Ты помнишь, — Алехандро кивает, сверкает белозубой, но обеспокоенной улыбкой, ощупывает взглядом, но возмущения, даже вялого, этот взгляд не вызывает.
Ибо ощупывают заботливо.
Будто проверяют на сохранность.
— Помню, — я соглашаюсь.
Не оборачиваюсь.
Не смотрю в ту сторону, где Дим и где помощь ему, если требуется, уже явно оказывают, а значит можно не переживать. Можно не думать о нём, очень старательно не думать, не допускать ни единой мысли. Можно держать лицо, высоко голову и королевскую осанку, сколь бы нестерпимо это не было, держать, как учила пани Власта, и реветь я не стану.
Обойдется.
Покатится геройски к чертовой геройской матери.
— Как дону Диего номер? — я же поинтересуюсь светским тоном. — Понравился?
— Ты сомневаешься в своем профессионализме? — внук дон Диего вскидывает бровь.
Иронично.
И смотрит поверх моей головы он иронично, скользит непонятная тень по его лицу, и обернуться, следя за его взглядом, мне нестерпимо хочется. Тянет убедиться, что смотрит он на Дима, который за нами наблюдает и которого хоть немного волнует, как и что я.
Впрочем, не волнует.
Не стоит обманываться.
— Я никогда в себе не сомневаюсь, — я улыбаюсь не менее иронично, чувствую острую нехватку бокала вина или шампанского, которым ехидно можно было бы отсалютовать, а после опрокинуть в себя.
Напиться до потери чувств и памяти, которая после не вернется и в очередные кошмары, где погибает Дим, не обернется.
Хватит с меня кошмаров.
— Однако, — я продолжаю, выговариваю легко и непринужденно, — требовательность дона Диего известна далеко за пределами Иберийского полуострова.
— Однако твоей работой он был доволен, — Алехандро склоняется.
Шепчет на ухо.
И пальто мне на плечи накидывают.
— Я рада.
— Старик решил задержаться в Праге, — Алехандро заговаривает неловко, заполняет тишину, которую заполнить я не спешу, не хочу говорить и, даже, что он забыл в Либерце, меня сейчас не интересует. — Что ты ему наговорила о городе красных крыш?
— Что город красивый.
— Шутишь, — Алехандро фыркает, принимает мои слова за шутку, вытаскивает жестом фокусника бутылку воды и белоснежный платок, который водой смачивает, тянет ко мне руку, чтобы по щеке провести. — Мы три дня бродили по Праге, там красиво, но горизонты захотелось расширить. Кармен узнавала, что в вашей стране много всего удивительного.
— Да.
— Мы сбились со счёту замков, их не меньше миллиона.
— Около двух с половиной тысяч.
— Да? Ещё оссуарий в… — он щелкает пальцами, прищуривает левый глаз, выговаривает по слогам на чешском, — в Се-дле-це. Правильно?
— Да, — я киваю.
Слушаю, не слыша.
— Там красиво, — Алехандро довольно мотает головой, повторяет мой жест. — В Брно тоже есть, но там мы не бывали. Нас зазвали сюда и пообещали, что Либерецкий край поразит ещё большей красотой. И, знаешь, меня не обманули, потому что я встретил тебя.
— Поразительное совпадение.
