— Я тоже так считаю, — он соглашается, перестает водить платком по моей щеке, замирает, предлагает, кидая сначала очередной взгляд поверх моей головы, а после смотря уже мне в глаза. — Поехали с нами на Йештед? Ты ведь не хочешь сейчас идти к тому… парню, верно?
Очень верно.
Не хочу и не могу.
Не сейчас, когда мне кажется, что в уже пролитом гасичами доме горела я.
Горела-горела и сгорела.
И кожа теперь ощущается обожженной и болезненной. И дышать обугленными легкими получается через раз, нестерпимо больно каждый вдох и выдох. И сердце теперь отстукивает медленнее, колко и тяжело.
— Соглашайся, Квета, — Алехандро заглядывает мне в глаза, убеждает. — Тебе сейчас это пойдет на пользу. Всего полдня в приятной, честное слово, компании. С Кармен ты уже знакома.
Он улыбается обезоруживающе.
Указывает на Кармен, машет ей, свистит, а она приветливо машет в ответ, стоит в отдалении вместе с двумя парнями и девушкой, кричит на испанском, а после, вспоминая и широко улыбаясь, на английском, что они мне будут рады.
Возможно.
Но отказаться следует.
Пан Герберт мог погибнуть или не быть дома, мне нужно это узнать. Мне требуется позвонить в музей игрушек Праги, Наталке, и подтвердить, что я приду завтра. Мне надо напомнить уважаемому египтологу и по совместительству другу папы, что он обещал договориться о моей встрече с не менее уважаемым профессором истории Чехии, у которого в свою очередь сфера интересов раннее Новое время.
Мне необходимо подумать.
Одной.
Но я слышу шаги и негромкий оклик Дима:
— Вета…
— Только поедем прямо сейчас, — я выдвигаю условие, говорю поспешней, чем следует. — На смотровой площадке лучше всего на рассвете. Вам ведь обещали самые красивые виды Либерецкого края…
— Кветослава! — Дим повторяет в который раз.
Рявкает зло.
Распихивает людей, почти добирается до меня, но взволнованная Агнешка, рыдая и благодаря, возникает на его пути очень вовремя, повисает на спасителе детей и кошек, мешает, сама того не осознавая, и удрать, хватая Алехандро за руку, я успеваю.
Сбегаю.
Гоню прочь мысли, что драпать от Дима — это уже тенденция и привычка, причём, кажется, не самые хорошие тенденция и привычка. И ворох сомнений я давлю, не замечаю любопытные и удивлённые взгляды окружающих.
Я спешу к остановке.
Где стучит колёсами первый сонный и полупустой трамвай, увозит нас к подъемнику, а от туда уже на Йештед, к телебашне, которая знаменитая, фантастическая и марсианская.
Футуристичная.
Как всегда педантично поправлял Любош, закатывал глаза, поскольку мы с Агой — тоже всегда — соглашаться отказывались, настаивали хором на «марсианской», ибо так звучней и скульптура рядом «Ребенок с Марса». Про футуризм же и гиперболоидные конструкции Любош мог с большей пользой занудно вещать около очереди за снаряжением или в кафетерий.
В то, что любая очередь исчезнет после пяти минут его лекции об архитектуре, мы верили искренне, а Любош столь же искренне обижался.
Дулся.
Демонстративно скрывался в галдящей и пёстрой толпе, отказывался составлять далее нам, злым и безграмотным, компанию, предпочитал лыжные трассы сноуборду, а после находился замерзшим до клацанья зубов в кафетерии.
И сейчас, глядя на практически пустую и скрытую в белёсом тумане стоянку около отеля и телебашни в одном лице, я встряхиваю головой, выныриваю из воспоминаний, и по сторонам я оглядываюсь.
Непривычно.
Даже поразительно видеть Йештед безлюдным и тихим.
Не зимним.
И вид, открывающийся со смотровой площадки, куда я ухожу, не дожидаясь никого, тоже поражает, завораживает, заставляя остановиться на самом краю и подумать, что не только зимой и не только на горнолыжные спуски следовало сюда приезжать.
В рассвете и в тумане, который раскинулся над игрушечным внизу городом и лесным массивом, тоже есть своё очарование.
Волшебство.
И… давно.
Я очень давно не видела ничего подобного, будто бы рассветы в самых сказочных местах мира встречала не я, будто бы не я раскидывала руки, стоя над Гранд-Каньоном или над обрывом в Шри-Ланке, будто бы мне всё это приснилось.
Было не со мной.
— Тут… красиво, — Алехандро говорит, подходит, останавливаясь рядом, покачивается размеренно, перекатываясь с носков на пятки.
И отступить от него желание появляется, отстраниться, потому что слишком близко и потому что пространство, которое личное, начинает восприниматься неожиданно остро и болезненно, но… на месте я остаюсь, заканчиваю его фразу, которую он так тактично не договорил, вот только я всё равно поняла:
— Но есть и лучше.
— Есть, — он не возражает, соглашается легко и чуть насмешливо. — Надеюсь, обижаться за Родину ты не станешь.
— Не стану, — я хмыкаю.
Тоже соглашаюсь, так как лимит обид на сегодня закончился, исчерпался на Диме, и затевать бессмысленные споры мне не хочется. Мне хочется подставлять лицо ветру и солнцу, стоять на самом краю, ни о чем не думать и ни с кем не разговаривать.
И жаль, что как хочется не будет: ворох мыслей не исчезает по одному лишь желанию, а Алехандро заговаривает, задаёт вопрос:
— Это ведь был тот самый русский?
